Чтение онлайн

Очевидно где-то в апреле Хрущев начал продумывать решительные меры, чтобы разрешить эти сходящиеся в одной точке проблемы. Как пишет Дмитрий Волкогонов, на одном из заседаний Президиума Хрущев обратился к Родиону Малиновскому с идеей ядерного разрешения этих многочисленных проблем. Малиновский только что завершил свой доклад о последних испытаниях новых советских ракет Р-16 (известных в НАТО как СС-7), так называемых межконтинентальных баллистических ракет, оснащенных боеголовками мощностью в 1 мегатонну, которые могли достигать территории США с пусковых установок в советской Средней Азии. У США такого оружия было в четыре раза больше. Хотя Советские вооруженные силы обладали превосходством по обычным вооружениям на европейском театре военных действий, Соединенные Штаты далеко опередили их по системам, которые были в состоянии нанести ядерный удар. «Почему бы не запустить ежа дяде Сэму в штаны?» — спросил Хрущев. Утверждая, что Советскому Союзу понадобится по крайней мере 10 лет, чтобы произвести достаточно ракет СС-7, которые уравняли бы СССР по ядерной мощи с США, Хрущев предположил, что Куба может стать ценной базой для советских ракет средней дальности, которыми Москва располагала в достаточном количестве{16}.

Хрущев был импульсивен и наделен воображением. Советский Союз до сих пор не размещал баллистические ракеты вне своей территории. Но Хрущев и прежде нарушал правила. Сталин никогда серьезно не рассматривал возможность проникновения в Латинскую Америку. Идея ракетного гамбита, которая возникла в голове Хрущева как игра воображения, прижилась в его мозгу. Но потребовались недели, прежде чем он убедил себя и других в том, что она может сработать.

Тем временем Хрущев столкнулся с очень серьезными проблемами на Кубе. Решения Кремля от 12 апреля не успокоили Кастро, как надеялись в Москве. Алексеев продолжал посылать из Гаваны неутешительные доклады. Через несколько дней после того, как Рамиро Вальдес насмешливо отозвался о нежелании КГБ принять на себя руководство тайными операциями, он вернулся к советской делегации, чтобы сказать Алексееву, что Кастро решил действовать самостоятельно. Поддержка советских инструкторов в подготовке партизан была бы предпочтительней, но если они не хотят идти на риск, это его не остановит{17}.

Кастро сам обратился к советскому правительству через посредство Алексеева, чтобы дать ясно понять, что Вальдес говорил от его имени. Кубинское правительство испытывало нетерпение относительно развития революционного движения в Латинской Америке. Если Москва не хочет принимать в этом участие, то советским руководителям придется держать ответ перед своей совестью революционеров. Что же касается Кастро, то для него революция была категорическим императивом: «Мы намерены помогать коммунистическим партиям и другим прогрессивным движениям в этих странах в подготовке возможной партизанской борьбы. Через 2–3 года в Латинской Америке поднимется стихийная революционная буря, и коммунисты должны быть готовы возглавить ее»{18}.

Когда Алексеев поднял неизбежный вопрос о реакции Соединенных Штатов, Кастро возразил, что дальнейшее развитие революционного движения окажет на Вашингтон обратный эффект. Вместо того, чтобы спровоцировать вторжение, революция остановит Кеннеди, так как Соединенные Штаты никогда не пойдут на агрессию, если поднимется Латинская Америка.

Решение кубинцев начать активную революционную компанию свидетельствовало о победе линии Че Гевары и неудаче Москвы. Источник КГБ, близкий к Че, сообщал, что «в принципе» кубинцы приняли идею мирного сосуществования. Но это «не означает, что мы должны отказаться от помощи национально-освободительному движению и прежде всего нашим братьям — латиноамериканцам». Зная озабоченность Москвы, добавил источник, «действуя таким образом, мы не пытаемся разжечь локальную или мировую войну»{19}.

Это было слабым утешением для Хрущева. В то время как Америка удвоила свои усилия, чтобы убедить НАТО и страны Латинской Америки в том, что навязчивая идея Кеннеди относительно Кастро имела основания, сам Кастро давал Вашингтону достаточный повод для этого. Хрущев симпатизировал целям Кастро, — в Президиуме ЦК он был известен как один из самых ярых сторонников национально-освободительного движения, — но время, которое выбрал Кастро, не было самым удачным.

Кремль нуждался в совете, как вести себя, как сдержать Кастро по крайней мере до тех пор, когда кубинская армия будет подготовлена настолько, что сможет остановить Соединенные Штаты от внезапного решения совершить агрессию.

Неожиданное приглашение

Примерно 27 апреля Алексеев получил телеграмму;

«Вы должны немедленно вернуться в Москву». Он недоумевал: «Что это? Что я сделал такого?»{20}

Алексеев мог предположить, что в Москве были озабочены будущим советско-кубинских отношений. Дело Эскаланте нанесло вред советским интересам на острове. Хотя никто не винил Алексеева, Москва хорошо знала, что Эскаланте был одним из его высокопоставленных информаторов.

Алексеев пустился на хитрость, чтобы выяснить, в чем причина его вызова. «Как я должен готовиться к беседам в Москве? — телеграфировал он Центру. — Какие вопросы будут обсуждаться?»{21}

Алексеев задавал себе вопрос: «Если в Кремле недовольны моей работой, почему мне не говорили об этом раньше?» Его начальство отчитало его в 1960 году за предупреждения о заговоре американцев и кубинских террористов-эмигрантов, который так и не реализовался. Но это не объясняло, почему Москва отзывает его в 1962 году. Возможно, в Москве опасались, что он утратил доверие Кастро в результате дела Эскаланте?

Снедаемый переживаниями, связанными с вызовом в Москву, Алексеев решил добиться отсрочки отъезда ссылкой на необходимость участвовать в празднествах 1 мая. Фидель Кастро хотел провести торжественно первое празднование 1 мая с тех пор, как он публично объявил, что является коммунистом. «Фидель сказал мне, что кубинцы хотели отпраздновать… по-социалистически, со всеми особенностями, присущими международному социализму». Кубинское правительство пригласило представителей 41 левой и коммунистической партии на демонстрацию в Гаване{22}.

«Хорошо, если необходимо», — ответили из Центра на просьбу Алексеева задержаться в Гаване. Измененная инструкция гласила: «Оставайтесь на празднование 1 мая и вылетайте 2 мая»{23}.

Таким образом, попытка выяснить причину неожиданного вызова окончилась ничем. Москва ответила, что Алексееву ни к чему не надо готовиться. В чем бы не была причина, Москва предпочитала молчать. Во времена Сталина неожиданный приказ вернуться в Москву мог означать тюремное заключение или близкую смерть. Алексеев не думал о столь радикальном наказании.

В Москве его ожидал сюрприз. Начальник отдела КГБ, встретивший в аэропорту, прошептал на ухо: «Знаешь, зачем тебя вызвали?» — «Если говорить честно, то я дрожал», — вспоминал Алексеев позднее.

«Твою кандидатуру примеряют на должность посла. Но держи язык за зубами».

Эта новость одновременно и успокоила и озадачила Алексеева. Конечно, могло быть хуже. Поэтому он вздохнул с облегчением. «Но могло бы быть и лучше, — подумал он, — я хорошо поработал там». К Алексееву вернулась прежняя уверенность в себе, и он решил возражать, Разве он не поставлял с Кубы руководству важнейшие данные политической разведки? Он получал их от самого высшего руководства страны. Зачем же сейчас нарушать все это, связывая его административной и дипломатической ответственностью за посольство?

Хрущев покончил со сталинской практикой созывать деловые совещания после Полуночи. В остальном стиль бюрократической жизни Кремля мало изменился. Члены Президиума ЦК сами устанавливали все правила. Если они хотели вас видеть, то требовалось прибыть немедленно. Или вам говорили — ждите звонка, и его могло не быть несколько дней. Вы не знали, о чем пойдет разговор, и вам сообщали об этом примерно за час до намеченной встречи, либо уже в ходе беседы.

7 мая было первым днем пребывания Алексеева в Москве. Его программа на этот день была уже определена, но он этого еще не знал. Александр Панюшкин, возглавлявший Международный отдел Центрального Комитета, позвонил ему утром: «Быстро приезжай, (Фрол) Козлов ждет нас».

Был полдень, и Панюшкин сказал, что Алексеев должен явиться к Козлову, члену Президиума ЦК, которого считали будущим преемником Хрущева. Алексеев поспешил в Кремль, чтобы встретиться с Козловым и с работниками Центрального Комитета, собиравшимися в его кабинете. Козлова не было. Его помощник объяснил, что он только что отбыл на обед. Пришлось ждать.

Примерно через час два влиятельных члена Центрального Комитета, бывший шеф КГБ Александр Шелепин и будущий председатель КГБ и Генеральный секретарь Юрий Андропов, вошли в приемную. Алексеев был знаком с Шелепиным, который возглавлял КГБ в конце 50-х годов. Они познакомились, когда в середине 50-х годов Алексеева назначили во Францию. Андропова Алексеев знал только с чужих слов.