Чтение онлайн

Неудача этого курса была вполне очевидна. Американцы увеличили свой военный бюджет и возобновили испытания ядерного оружия в атмосфере без сколько-нибудь существенного падения авторитета Кеннеди как мирового лидера. Уж если чего-нибудь и добился Хрущев своими маневрами, так это укреплений позиций молодого президента В своих беседах с Сэллинджером Хрущев выпустил пар, напустившись на Кеннеди за его интервью Стюарту Олсопу для газеты «Сатердей ивнинг пост». К маю 1962 года это интервью стало для Кеннеди источником затруднений. Поначалу он гордился им, как выражением своей «великой стратегии». Внимательный читатель мог бы найти, что Олсоп предоставил Кеннеди трибуну, чтобы объяснить, почему Эйзенхауэр и Даллес допустили ошибку, излишне полагаясь на ядерное оружие Президент высказал предпочтение такой международной системе, которая обеспечивает безопасность без угрозы самоубийства. Однако в Москве прочли эту часть интервью иначе. В апреле, через неделю или несколько позже публикации интервью, ТАСС выделил в нем одно недвусмысленно звучащее выражение: «Бесспорно, при некоторых обстоятельствах мы должны быть готовы применить ядерное оружие с самого начала, чем бы это ни обернулось». Это звучало как угроза, хотя Кеннеди, казалось бы, стремился показать, что ядерная война недопустима: «Я не думаю, что многие люди действительно понимают происшедшие изменения. К 1954 году перевес по военно-воздушным силам, по ядерному оружию был на нашей стороне. Изменения начались примерно в 1958 или 1959 годах с ракет. Ныне нам придется осознать тот факт, что обе стороны имеют это оружие массового уничтожения, и это все меняет. Бесспорно, при некоторых обстоятельствах мы должны быть готовы применить ядерное оружие с самого начала, чем бы это не обернулось, — например, очевидное нападение на Западную Европу. Однако важно подчеркнуть, что если вы применяете это оружие, вы должны контролировать его применение. Необходим контроль, гибкость, умение сделать выбор…»{29}

Ведя горячую беседу с Сэллинджером, Хрущев предположил, что Эйзенхауэр и Даллес никогда бы не сделали такого заявления. Это «очень плохое заявление… за которое (Кеннеди) должен будет заплатить». Хрущев после объяснений Сэллинджера добавил, что «возможно. Советскому Союзу придется пересмотреть свою позицию».

Ядерное решение

На следующий день Хрущев отбыл в Болгарию. В Болгарии его мучала мысль о том, что письмо от 11 мая, адресованное Кастро, не давало достаточных гарантий Кубе: «Одна мысль все время стучала в моем мозгу, что. Если мы потеряем Кубу»{30}. Хрущев во время своего визита выполнял необходимые действия, которых требовали братские отношения, — целовался, пожимал руки, приветственно махал рукою. А тем временем наедине с собой он беспокоился о том, как отразится на престиже Советского Союза потеря позиций в Карибском бассейне. «Это сильно подорвало бы наш статус во всем мире и особенно в Латинской Америке»{31}.

Угроза Кубе исходила из двух источников. Постоянно существовала опасность того, что отдельные данные о серьезных военных планах США означают готовность Кеннеди совершить вторжение на Кубу в 1962 году. «Я не хочу сказать, что мы имели документальное подтверждение подготовки американцами второго вторжения, — объяснял позднее Хрущев, — нам и не нужно было документального подтверждения. Мы знали классовую сущность, классовую слепоту Соединенных Штатов, и этого было достаточно, чтобы ожидать худшего»{32}. И даже если Соединенные Штаты не были готовы к немедленному вторжению на Кубу, Кастро, по-видимому, был полон решимости продолжать тот курс, который давал Кеннеди превосходный предлог для военных действий в недалеком будущем.

«Любой дурак может начать войну», — это было неким заклинанием Хрущева, который любил прибегать к анекдотам, поговоркам и аксиомам. Ему нужно было найти способ, чтобы, как он говорил, «ответить на американскую угрозу и при этом избежать войны». В какой-то момент во время его визита в Болгарию Хрущев пришел к заключению, что таким ответом могут стать ракеты с ядерными боеголовками{33}.

Не было секретом, что Хрущев придавал большое значение ядерному оружию. В Вене он назвал его «богом войны». Это было самое совершенное оружие в любом арсенале. Как показало его ликование после запуска первого спутника, Хрущев связывал ядерный потенциал страны с жизнеспособностью и мощью государства. В Болгарии ему напомнили об американских ядерных ракетах средней дальности «Юпитер», размещенных в соседней Турции. В конце 50-х годов русским стало известно от их источников в НАТО, что Соединенные Штаты решили разместить ракеты «Юпитер» на территории своих союзников в Европе{34}. К началу 1962 года советская разведка установила факт увеличения американской военной помощи Турции{35}. Визит в Болгарию придал докладам разведки, которые получал Хрущев, дополнительную убедительность, поскольку он смог связать их с конкретным местом и оценить степень угрозы, которую они представляли. В то время как он пытался решить проблему обеспечения безопасности Кубы, он знал, что США уже создали прецедент, разместив ракеты для защиты своих географически уязвимых союзников.

В середине мая Фидель Кастро также испытывал сомнения, что русские сделали для него все возможное. Миссия советской военной делегации, которая прибыла в Гавану б мая, закончилась трагически. В первый день пребывания на Кубе генерал Н.И. Гусев, ветеран гражданской войны, скончался от сердечного приступа, купаясь в море{36}. Когда новые предложения Хрущева по военному сотрудничеству, изложенные в письме от 11 мая, наконец достигли Кубы, Кастро понял, что Москва намерена снизить затраты Кубы на ее оборону, но ему казалось, что Кремль не готов поставить достаточно тяжелого вооружения для кубинской армии.

Кубинский лидер обрисовал свою озабоченность группе советских военных представителей 18 мая, за два дня до возвращения Хрущева из Болгарии. Кастро сказал, что его армии необходимы три береговые батареи «Сопка», а не одна. Батареи «Сопка» нужны были для уничтожения американских боевых самолетов, поддерживающих с воздуха высадку десанта; таких основных мест возможной высадки на острове было три. «Решить задачу по защите берега существующими средствами, — вынужден был признать Кастро, — трудно». Далее, Куба нуждалась как минимум в десяти тысячах советских солдат для поддержки кубинской армии, но по плану от 11 мая предусматривалась отправка только одного моторизованного полка или 2500 человек. «Нам очень хотелось иметь такие средства во всех трех районах наиболее вероятной высадки морского десанта». Обозначив свои потребности, Кастро проявил скромность: «Не могу поддержать просьбу наших военных об увеличении количества дивизионов»{37}.

Резидент ГРУ полковник Мещеряков, который участвовал в разговоре, так прокомментировал эту ремарку Кастро, — она, подобно отрицанию в конце немецкого предложения, должна была «дать понять, что действительно эти средства очень необходимы, но в то же время нельзя их просить, если речь идет о безвозмездных поставках». Кастро опасался потерять независимость или некую видимость независимости. «У нас складывалось такое мнение, — сообщал Мещеряков, — что Фиделю Кастро не хотелось высказывать просьбы об увеличении количества и в конкретной форме, но одновременно с этим он стремился о желаемом довести до сведения советского правительства». Кастро намекал, и ГРУ передало этот намек. Кубинская просьба в форме записи беседы легла на стол Хрущева, когда он вернулся из Болгарии{38}.

Предложение Хрущева

На обратном пути из Софии 20 мая Хрущев обсудил свою идею размещения на Кубе ракет с Андреем Громыко. На следующий день его предложение обсуждалось уже на собрании Президиума ЦК в присутствии Микояна, Козлова, других членов Президиума, а также вновь назначенного послом на Кубе Алексеева. У Громыко было такое чувство, что Хрущев просто информирует их о решении, о котором он уже предварительно договорился с военными{39}. Однако Хрущев натолкнулся на некоторые сомнения со стороны участников заседания. «Товарищ Алексеев, мы решили или готовы принять решение о размещении ракет среднего радиуса действия с ядерными боеголовками на Кубе. Что на это скажет Фидель?» — начал Хрущев.

«Он будет напуган, — ответил Алексеев, — и я думаю что он их не примет». Хрущев не мог понять, почему. «Потому что Фидель Кастро стремится обеспечить безопасность, защитить кубинскую революцию, — объяснил Алексеев, — путем мобилизации общественного мнения в Латинской Америке». «Добиваясь, чтобы США очистили военно-морскую базу в Гуантанамо, — напомнил Алексеев Хрущеву, — Кастро призвал закрыть все иностранные базы в Америке. Размещение наших ракет будет означать создание советской военной базы на Кубе». На какое-то время в кабинете установилась тишина. Малиновский, отвечая за Хрущева, резко нарушил тишину. «Как может ваша знаменитая социалистическая Куба не принять ракеты?» — воскликнул он. Вспоминая, как в середине 30-х годов он был советским советником во время гражданской войны в Испании, Малиновский добавил: «Я воевал в буржуазно-демократической Испании, и они открыто принимали наше оружие, но Куба, социалистическая Куба, которая еще больше нуждается в нем… Как они могут не принять!» Козлов постарался успокоить Малиновского: «Родион Яковлевич, что вы кричите на него. Мы задали ему вопрос, он ответил, что же сердиться?» «Я понимаю, что наш военный интерес в этом предложении огромен, но…» Хрущев все это время молчал. Он переждал спор и настоял на своем{40}.

После заседания все направились в другую комнату на обед. Громыко подошел к Хрущеву с проектом письма к Кастро о ракетах. Хрущев нашел, что оно составлено верно, но он не хотел заниматься деталями. Значение имело принципиальное решение. «Мы окажем Кубе всестороннюю поддержку, — сказал он, — наши заявления в ООН оказались недостаточными».

Поразмыслив, он решил, что письмо не та форма, в которой следует передать новое предложение кубинцам. Вместо этого, сказал он Громыко, надо послать делегацию на Кубу, чтобы лично сказать Кастро, что «мы готовы взять на себя риск» ради кубинской революции{41}.

Через три дня, 24 мая, Хрущев созвал совещание Совета обороны межведомственного органа, куда входили представители Президиума ЦК, секретари Центрального Комитета и сотрудники Министерства обороны, чтобы обосновать свое предложение. «Я сказал, что хотел бы изложить некоторые соображения по вопросу о Кубе». Затем Хрущев представил доводы для проведения такой рискованной операции. «Было бы глупо считать, что неизбежное второе вторжение (США) будет так же плохо спланировано, как первое». Затем он коснулся престижа Советского Союза, того факта, что США отказываются признавать интересы СССР, принять советскую позицию. «Помимо защиты Кубы наши ракеты уравняют то, что Запад любит называть балансом сил. Американцы окружили нашу страну военными базами и угрожают нам ядерным оружием, а теперь они узнают, каково это, когда вражеские ракеты нацелены на тебя…»{42}