Чтение онлайн

Шелепин решил дать совет своему бывшему подчиненному: «Решение уже принято, не возражай, не набивай себе цену, постарайся, чтобы не возникло такое впечатление», — сказал Шелепин. «Конечно нет», — ответил Алексеев. У него не было выхода.

Алексеев все же надеялся, что ему удастся избежать этого назначения: «Там нужен экономист, который сможет сделать в десять раз больше, чем я». Через несколько минут раздался звонок, и Алексееву сказали, что он должен отправиться в Кремль на встречу с Хрущевым. «Я шел по коридору, который вел к кабинету Хрущева на втором этаже, — вспоминает Алексеев. — Это был длинный коридор, и из кабинета Хрущева вышли трое; Суслов, Микоян, Громыко. Я знал Суслова и Громыко по фотографиям, а Микояна — потому что он приезжал на Кубу. Увидев меня, Микоян обернулся к Громыко: „Андрей Андреевич, а вот и наш новый посол на Кубе, Александр Иванович Алексеев“». Так принимались решения в Советском Союзе. Громыко впервые увидел своего представителя в Гаване.

Алексеев один направился на встречу с Хрущевым: «Он интересовался Кубой, Фиделем, кубинским правительством, его заботами, чем занимаются его члены. Он расспрашивал, и я сказал ему, что пленен кубинской революцией, очарован Фиделем».

Хрущев отклонил аргумент Алексеева, что кубинцам нужен советский представитель, который разбирается в экономике: «Нет, я не хочу больше двоевластия. Мы признаем одного посла, а кубинцы признают другого. А что касается экономики, то мы пошлем вам столько советников, сколько вы сочтете нужным».

Чтобы сразу же решить эту проблему, он взял трубку ближайшего к нему телефона: «Фрол Романович (Козлов), здесь у меня Алексеев. Он говорит, что ничего не понимает в экономике. Дай ему двадцать советников в этой области. В Москве их здесь достаточно сидит без работы».

То, чего Хрущев не сказал Алексееву, было столь же интересным, как и то, что он сказал. Он ни словом не обмолвился об идее размещения ядерного оружия на Кубе и лишь в общих чертах обсуждал проблему американского империализма в Карибском бассейне. На этом этапе своих размышлений о Кубе он придерживался той точки зрения, что того военного оборудования и вооружения, о поставках которого Президиум ЦК принял решение в апреле, достаточно, чтобы помочь Кубе.

Политика Кремля в отношении Кубы, свидетелем которой стал Алексеев, не была четкой. Хрущев намеревался направить обширное личное послание Фиделю Кастро с делегацией Гусева. Но она отбыла 6 мая, а письмо еще не было готово. Алексеева попросили принять участие в подготовке этого документа.

Его составление носило характер импровизации. Хрущев послал Алексеева к Козлову, чтобы обсудить детали плана помощи Кастро, которые будут обозначены в письме. Козлов был полон идей. «Скажите им, — говорил он Алексееву, — что мы пошлем им специалиста по лесному хозяйству, по рыболовству, по металлургии, по любой отрасли». Все более вдохновляясь, Козлов сказал: «И даже по выращиванию сахарного тростника!»

Советский специалист по сахару? Это была не та отрасль, которую русские знали лучше, чем кубинцы. Козлов ответил на вопросительный взгляд Алексеева: «Вы не понимаете, и возможно, вам интересно будет узнать, но в Узбекистане мы можем это делать. Пусть кубинцы попробуют нашего сахара».

Про себя Алексеев подумал, что, похоже, Москва собирается послать на Кубу теневое правительство. Не была ли такая политика подобна подходу американцев к своим странам — сателлитам в Карибском бассейне? До середины 40-х годов американцы направляли множество комиссий на Гаити, в Никарагуа и, что особенно характерно, на Кубу, чтобы помочь правительствам этих стран выплатить долги и добиться финансовой безопасности{24}.

11 мая Президиум ЦК одобрил отредактированное Хрущевым письмо, адресованное Кастро. В Кремле решили пригласить кубинского лидера в Советский Союз. «К сожалению, в прошлом году международная обстановка не позволила вам приехать в СССР, — говорилось в письме, — надеюсь, что для вас окажется возможным осуществить эту поездку в нынешнем году в удобное для вас время»{25}. Можно лишь гадать, почему в Кремле решили, что обстановка в мире в 1962 году будет более благоприятной для государственного визита Кастро.

Помимо приглашения письмо от 11 мая содержало план помощи Кастро по преодолению бурь, ожидавших его корабль: «Мы, в Центральном комитете и в правительстве, обменивались мнениями и искали пути к оказанию реальной помощи вашей стране в облегчение имеющихся в настоящее время экономических трудностей, связанных с укреплением обороноспособности».

В пределах наших возможностей ЦК КПСС и советское правительство решили: «Принять за счет нашего государства и полностью списать все кубинские долги. Поставлять в течение двух лет безвозмездно за счет Советского Союза вооружение и боеприпасы для кубинской армии, включая ракетное и другое вооружение, о поставках которого в настоящее время ведет обсуждение наша делегация в Гаване».

«По просьбе кубинского правительства нами рассмотрен вопрос об оказании помощи в осуществлении ирригации в Республике Куба… Принято решение направить к вам группу ирригаторов и мелиораторов. Эту группу возглавит кандидат в члены Президиума ЦК, первый секретарь КП Узбекистана Ш.Р.Рашидов»{26}.

Советское правительство опасалось, что кубинцы не смогут заплатить за наращивание своей военной мощи, необходимость которой вызывалась обстановкой того времени. Русские все еще надеялись, что есть время, чтобы предотвратить вторжение Соединенных Штатов. Министерство обороны выдвинуло двухлетний план укрепления кубинской армии и ее оснащения новейшими ракетами класса «земля-воздух» и крылатыми ракетами. Все оружие, которое предполагалось передать кубинцам, должно было быть обычным (неядерным). Остальное оставалось под советским командованием.

Американский визитер

Пьер Сэллинджер, пресс-секретарь президента Кеннеди, прибыл в Москву в тот день, когда Кремль направил письмо Кастро. Сэллинджеру предстояло встретиться с необычно изменчивым Хрущевым. Он «был самый живой человек, которого я когда-либо встречал, — писал позднее Сэллинджер — Его настроение менялось мгновенно от яростного гнева к мягкому юмору»{27}. Хрущев решил, что ему следует увидеться с помощником Кеннеди. В тот момент, когда он собирался принять какое-либо крупное решение, касающееся советско-американских отношений, Хрущев стремился найти кого-нибудь из высокопоставленных американцев, находившегося поблизости, чтобы передать через него личное послание.

Когда 11 мая прибыл Сэллинджер, он узнал, что ему предстоит провести ночь на правительственной даче в 20 километрах от Москвы. Хрущев появился перед полуднем 12 мая. Поздоровавшись с Сэллинджером, он пригласил тридцатилетнего американца прокатиться на моторной лодке по Москве-реке.

Хрущев воспользовался приездом Сэллинджера, чтобы через него дать понять Вашингтону, что, по его мнению, молодой президент теряет контроль над правительством Соединенных Штатов. На пресс-конференции в начале этой недели Кеннеди привел слова Черчилля, сказав, что в берлинском вопросе он предпочитает «болтать, болтать, болтать, чем воевать, воевать, воевать». Хрущев сказал Сэллинджеру, что он «очень высоко оценивает» это заявление, но сомневается, что у Кеннеди «хватит мужества и решимости следовать ему»{28}.

Хрущев провел с Сэллинджером четырнадцать часов и использовал их, чтобы представить себя весьма рассудительным политиком и одновременно показать, что он раздосадован тем, как Соединенные Штаты относятся к нему. Хрущев не упоминал Кубу. Но он говорил о том, что его слову можно верить, и о том, сколько раз он напоминал американцам, что социалистическая Куба жизненно важна для него. Его план наступления был снова сосредоточен на Берлине, где Кеннеди чувствовал себя столь же уязвимым, как Хрущев на Кубе. Он утверждал, что Берлин является «главным вопросом, разделяющем Соединенные Штаты и СССР, и его решение приведет к решению всех наших проблем». Он отверг возможность прогресса на каких-либо других направлениях, как отвергал ее и в Вене. По его словам, он, как и американский народ, огорчен, что отношения между Советским Союзом и Соединенными Штатами все еще далеки от разрядки. Но он выражал сомнение в том, что Кеннеди искренне заинтересован в достижении прогресса по договору о запрещении испытаний ядерного оружия и всеобщему разоружению Здесь Хрущев играл, зная, что он никогда не испытывал серьезно гибкости Кеннеди по другим проблемам, кроме Берлина, где позиция американского руководства была твердой. Начиная с 1961 года Хрущев придерживался политики давления, чтобы вынудить Белый дом принять его позиции по Берлину.