Чтение онлайн

По нашему мнению, надо говорить не о религии вообще, но о христианстве (в других религиозных традициях ситуация иная). Так вот, можно ли обойтись без христианства – без того христианства, которое некогда было основой духовных ценностей европейской цивилизации, сформировало главные институты нашей культуры? Существует ли еще сегодня такое христианство? Эта постановка вопроса может испугать многих, привыкших мыслить себя принадлежащими к большой традиции, в которой можно легко находить смысл и оправдание своего существования. Материалистов и атеистов такая постановка вопроса обрадует, так как они самим фактом своего безрелигиозного существования подтверждают это. Однако здесь все сложнее. Обойтись без религии не значит жить в атеистическом мире. Атеизм – не антитеза религии. По крайней мере, времена, когда можно было противопоставить атеизм теизму, прошли; история показала, что атеизм всегда слабее и ничтожнее своего оппонента. Вопрос в том, как можно обойтись без религии, не будучи атеистом? Это – более гибкая постановка; возможно, она потребует появления нового человека, человека с новыми моральными и интеллектуальными свойствами. Освобождение от тотальности христианской метафизики не может не способствовать улучшению нравственной природы человека, ведь в действительности никто уже не живет в христианском мире, но жизнь продолжает свершаться в мире, пропитанном христианскими ценностями. Нужна гигиена, новая гигиена духа, ибо наступает время, когда ни теизм, ни атеизм более не будут представлять собой реальной силы для усложненного и утонченного человека, испытавшего горькое экзистенциальное разочарование, но не ставшего циником и негодяем, способного на сильную любовь, бескорыстное добро, объективную оценку и имеющего к тому же надежду.

Без науки, породившей величайшие технические достижения, без которых мы не сможем прожить сегодня и минуты; науки, представляющей сегодня основу системы образования; науки, являющейся основным мировоззрением современности? Вопрос кажется диким и абсурдным. Однако освобождение от тотальности христианской метафизики должно неизбежно привести и к освобождению от тотальности научной метафизики, столь же удушливой для свободного человека, как и религия. Глубочайшая ошибка думать, что крушение религии связано с торжеством науки, что освобождение от религиозного диктата приводит к свободе, достигаемой в науке. Наука – такой же диктат и несвобода, как и религия. Это нужно чувствовать; наука и религия – однопорядковые системы, метафизически репрессирующие свободу духа, творчества и достоинства человека. По-настоящему человек может быть человеком лишь вне ценностной парадигмы науки и религии. Необходимо также понять, что технический мир создан не наукой, а во многом вопреки ей. Техника в том или ином виде всегда при человеке, притом что наука необязательна. Если техника проистекает из глубинной антропологии человека, то наука возникает из моральных намерений упрощения страшного и непонятного мира, в котором мы живем. В этом смысле наука, как и религия, обслуживает потребности низового сознания (сознания массового человека), всегда нуждающегося в упрощенных моделях мироздания. Это не затрагивало высокого аристократического сознания духовной элиты, которая всегда с брезгливостью относилась к религии и с насмешкой – к науке. Однако объективно историческое время науки и религии заканчивается, и мы должны думать о том, как теперь жить всем (не только элитам, но и массам) в мире, где уже никогда не будет ни науки, ни религии. Сможет ли человек отказаться от «костылей» науки и религии, захочет ли он перестать быть «метафизическим инвалидом» и вступит ли на тропу свободного человеческого существования? Вот в чем вопрос, от которого действительно зависит судьба человека и человечества.

Согласно стандартным канонам гуманизма, человек добр и разумен по природе; у него есть алиби исконной моральной чистоты. Несовершенны всегда внешние обстоятельства, которые поддаются постепенному усовершенствованию. Однако есть существенное препятствие для признания такого взгляда верным хотя бы отчасти. Это – фактическая несозданность разумного и справедливого общественного устройства за известный нам период существования человечества, в котором зло если и не полностью уничтожено, то, по крайней мере, хотя бы существенно минимизировано, канализировано, сублимировано, одним словом, рационализировано. Ничего подобного мы не наблюдаем; скорее можно говорить о фатальном нарастании зла, если смотреть правде в глаза. Значит, человек не добр и не разумен, его нравственная природа порочна, то есть испорчена? Это тоже крайне поверхностный, к тому же злонамеренный взгляд. Но тогда зло – внешняя, привходящая сила. Однако и это – явное мифотворчество; человек был и остается единственным источником и добра, и зла. Откуда же тогда столько зла?

Ощущение полной неистинности присуще сознанию в такой же мере, как и ощущение полной истинности. Строго логически ни то, ни другое не имеет смысла и вряд ли правомерно в системе позитивного философского знания. Уместнее поэтому говорить именно об ощущениях истинности или неистинности, имеющих все же далеко не последнее влияние на жизнь. Конечно, позитивная философия и логика сами по себе не имеют высокой ценности, но это тот фон, на котором проявлены ощущения истинности или неистинности, поскольку доказательства в этой сфере – безнадежное дело. Здесь коренится до конца неосознаваемая драма нашего сознания, иногда предстающая как драма бытия. Логика и здравый смысл нам говорят, что все не может быть истинным или неистинным. Но жизненное мирочувствие влечет нас именно ко всему: либо все, либо ничего. Индифферентизм логики не близок сердцу. И здесь почему-то важен вопрос об истинности или неистинности всего. Только глубокое ощущение истинности дает необходимую волю к жизни, позволяющую жить в тотально неистинном мире. И только глубокое ощущение неистинности также дает необходимую волю к жизни, позволяющую выжить в тотально истинном мире.

Знание и вера возникают как эпизод нашей бытийной одиссеи. Гавань веры, как и гавань знания, – временное утешение и надежда для уставших от вечных скитаний по бездонным просторам мироздания. Мы затеряны, мы заброшены, говорит нам жизненная очевидность в минуты наиболее ясного прозрения. Влекущая бездна непостижимости одновременно манит и пугает, но пугает более, чем манит; в конце концов, манит она только некоторых, уходящих в бесконечное плавание к неведомым горизонтам. Остальные ушли на покой и поселились на комфортабельных островах веры и знания. В конечном счете вера и знание – одно и то же, два наименования, две стороны одного и того же явления, имя которому – страх перед неведомым. Сущностного различия между ними нет и никогда не было. Общее – то, по поводу чего появились знание и вера, использующие лишь различную методологию подхода к бытию. Наивное мышление полагает, что знание – область достоверного, фактического, «реального», экспериментально проверенного, а вера – в лучшем случае область упования и надежды, а в худшем – невежества. В действительности разница между знанием и верой лингвистическая, может быть, еще и психологическая, но никогда – онтологическая. Знание всегда переходит в веру, а вера в знание, образуя два огромных скучных материка человеческой обыденности – науку и религию, которые борются с человеческой неуспокоенностью перед лицом неистинного.

Трагическая притягательность смерти проявляется в ее удивительном свойстве быть единственным средством, подтверждающим легитимность человеческого существования. Существования пусть и бесконечно несовершенного, страшного, уродливого, далекого от идеала, но единственно возможного. Другого существования нет, и в этом его, можно даже сказать, божественная уникальность, которая даруется тем, что именно смерть подтверждает его реальность, то есть бесконечную ценность. Здесь какой-то непостижимо высокий Божественный замысел – сотворить наличную жизнь как единственную и конечную со всеми ее ужасами, бедами и несчастьями. Бесконечная ценность конечной жизни в том, что она именно конечна. И эту ценность этой бесконечно конечной жизни придает только смерть. Смерть, конечно, зло; но не будь смерти, человеческая жизнь была бы принципиально иной, причем до такой степени иной, что все попытки мыслить человеческое бессмертие обречены на грубейшие утопии, в лучшем случае – на литературный жанр фантастики, в котором еще приемлемо и оправданно говорить о бессмертии как факте жизни. В таком смысле смерть парадоксальным образом является единственным гарантом бытия, гарантом нравственным и смысловым, и устранение смерти равносильно устранению самой жизни, ее глубинного нравственного смысла. Глубоко правдивы поэтому и такие слова: «Я человек, мне бессмертья не надо. Страшна неземная судьба».

Однако при всем «достоинстве» смерти человек, несомненно, боится ее, причем боится совершенно особым образом. Эта боязнь столь могущественна, что перед ней меркнет практически все. На таком фоне и возникает идея уничтожения смерти, после чего как бы должно последовать воцарение подлинного счастья. Исходя из наличной конституции человека, то есть со строго биологической точки зрения, человек как раз и не должен был бы бояться смерти. Смерть как естественное событие жизни должна была бы быть если и не желанным, то вполне закономерным событием, которое не должно было бы возбуждать такого ужаса и отвращения, встречающегося повсеместно в человеческой жизни. Представляется, что причины страха смерти, да и сам страх смерти исключительно иррациональны. Нельзя объяснить ни психологически, ни физиологически, ни духовно невыносимый страх, возбуждаемый смертью во всех ее известных образах: ничто, прекращение существования, страшный суд, переход, встреча с иным, провал в бездну… Во всех этих «образах смерти» смерть не равноценна возбуждающему ею страху. Этот страх столь велик, что поистине представляет собой какую-то исполинскую, прямо-таки божественную силу в человеке, но только с обратным знаком. Страх смерти – не позитивная сила, а парализующая сила, парализующая силу воли и волю к жизни в крайних пределах ее отрицания. Все разговоры о том, что это – спасительная для человека вещь, что инстинкт экзистенциальной безопасности, не позволяющий слишком беспечно относиться к своей жизни, быть внимательным, осторожным, бдительным, поверхностны и прагматичны. В конце концов, все перечеркивается таким фактом: несмотря на огромную силу страха смерти, человек иногда легко перешагивает через него, совершая самоубийство или самопожертвование. Вывод один: иррациональная природа смерти порождает иррациональный страх смерти. Поэтому нельзя избавиться от страха смерти, не избавившись от самого себя. Но философия, в отличие от всех остальных духовных практик, может показать наиболее человечный, то есть исходящий из человеческого естества и существа способ восприятия и отношения к смерти. Она проблематизирует само бытие, и смерть меняет свое обличье, будучи поглощена чудом философского удивления. Здесь есть горизонт того неведомого, где может сбыться (или постоянно сбываться) человеческое бытие. Вот почему философия не преодолевает смерть и не смиряется со смертью, но задает те условия, при которых последняя теряет свой обыденный смысл, приобретая глубокую значимость в бесконечном лабиринте человеческого духа.

Вопрос о детстве почему-то не считается философским и всегда отдается в более «надежные» руки педагогики и психологии. Возрастная психология (привычка к ней выработалась в результате долгого диктата мыслить мир и человека в мире лишь эволюционно) значительно исказила наши представления о самом значительном, дорогом и таинственном периоде человеческого существования, называемом детством. Невозможность вытерпеть абсолютную непостижимость детства, его радикальную инаковость заставляет смотреть на него исключительно количественно. В результате формируется точка зрения, полагающая, что детство – довольно забавное, но всегда неполноценное состояние, смысл которого в том, чтобы закончиться в конечном итоге. Все здраво и рационально, к тому же весьма прагматично, ибо способствует «становлению личности». Педагогика и озабочена этим «умерщвлением» детства, поскольку она помогает ребенку развиться, то есть как можно скорее утратить детские черты. Для этого есть веские основания: социальный детерминизм педагогики вынуждается и подгоняется биологическим детерминизмом. Педагогика поэтому обречена на социальную адаптацию, она не видит и не может видеть в детстве самодостаточного явления. Отказаться от этого невозможно, не впав в наивный утопизм. Но взрослые, находящиеся под влиянием такой педагогики, лишаются тем самым возможности насладиться прелестью детского чуда в полной мере, то есть без навязчивого «обучения и развития». Если и возможна истинная педагогика, то это должна быть педагогика созерцания детства, целью которой было бы не научение ребенка, а преображение взрослого. Главное: понять, что ребенок – самый естественный «носитель философии», в котором философия живет в самом непосредственном и неискаженном виде. И неосмотрительно не соприкоснуться с этим чудом без посредников.

Когда сознание сталкивается не просто с чудовищным многообразием жизненных проявлений, проявлений нелогичных, недобрых и непрекрасных, проявлений, не сводимых в какой-то общий смысл и не подвластных никакому общему смыслу, тогда человек чувствует горечь, разочарование, чувствует себя обманутым, униженным, оскорбленным, выброшенным на обочину мира, где ему не будет достойного места. Пустота, одиночество, скука. Катастрофа сознания, вызванная столкновением с непонятным миром, всегда одинаково равнодушно-настойчиво непонятным миром, может обернуться не только «реакцией тошноты». Здесь есть еще одна возможность исхода, которую как раз и предлагает философия. Можно удивиться всему происходящему, происходящему именно так, как оно происходит. И тогда тень смысла, смысла неявного, неоднозначного и непонятного, но все-таки истинного и прекрасного, касается человека, ослабляя отчаяние и вселяя светлую уверенность и надежду, что и дает силы быть. Это, безусловно, какая-то божественная игра или метафизическая интрига, но такова суть вещей. И этого невозможно не принять, какие бы объяснения для себя мы ни предлагали, сочиняя свою собственную, более разумную и достойную, версию происходящего. Бытие принуждает к истине своего бытия. И философия помогает принять такой постулат, примиряя человека с бытием, то есть с истиной существования. Отсюда и бесконечность философского вопрошания, возникающая из невозможности точно сформулировать ни один философский вопрос и уж тем более ответить на него. И дело здесь не в неспособности, несовершенстве или в еще каких-то «недо». Явно здесь дело в другом. Мы обречены на ужас безответности и бесцельности философского вопрошания, ненужность коего так же неизбежна, как и его необходимость. Понимание неизбежности философского вопрошания при полном непонимании его смысла – вот удел человеческого существа.

Такой вопрос часто возникает, когда речь заходит о непрактичности и нежизненности философии. Истина в том, что философия позволяет расставить значимые жизненные акценты. Она делает это так, как не может сделать никто иной. Такова не только прерогатива моральной философии или этики, как принято академически считать, поскольку этика – вроде как практическая философия. Любая философия, просто философия, философия как таковая, имеет практический характер, но практицизм философии особого рода: это – не религиозное утешение и примирение с наличной всегда несовершенной и несправедливой действительностью и не психологическое снятие стресса и гармонизирование отношений с окружающим миром. В свете философии, то есть в свете философской истины, многие вещи кажутся совершенно иными, нежели казались ранее. Можно сказать, что философия видит мир в истинном свете; видеть мир философски значит видеть его истинно, насколько возможно применение слова «истина» к этому миру и существованию. Таким образом, философия действительно может помочь человеку справиться с жизненными трудностями, поскольку раскрывает собственную трудность жизни, которая не сводится к отдельным неприятностям, проблемам, трагическим случаям, неудачам и прочему. Философия раскрывает бытийную трудность жизни, нелицемерно обнажая то, что скрывают иные духовные институты культуры, включая традиционную мораль, основанную на традиционной религии, или гуманистическую этику, основанную исключительно на секулярном видении мира. Ни традиционная мораль, ни гуманистическая этика не в силах понять реальную проблемность жизни с ее действительными ужасами и проклятиями. И традиционализм, и либерализм утилитарны в своей сущности; они основаны на неглубоком видении вещей, им свойственно или не замечать трагических сложностей и противоречий жизни, или сглаживать их, или подавлять силой. Все это результат философской слабости и недальновидности. Только философия, имеющая перед собой одну святыню и один авторитет – авторитет самой истины, может действительно раскрыть все противоречия и тупики жизни. Раскрыть не значит разрешить. Раскрытие неразрешимости тоже является очень важным и значимым для человека, помогающим ему осознать свое бытийное положение в мире. Естественные, инертные силы человека стремятся к полному и окончательному разрешению проблем, находя в этом высшее счастье и успокоение. И соответствующие социальные институты способствуют им. Неразрешимость, противоречивость – смертельные враги человека социального и вообще социальной организации. Им нисколько не свойственны глубина и философичность. Человек как таковой, изъятый из потока жизни, из повседневности, абсолютно нефилософичен. Нефилософичность обычного человека проявляется в том, что он не терпит и не выносит никакой неразрешимости и противоречивости, стремится уйти от них всячески, даже ценой пустых и иллюзорных решений. И если философия раскрывает, показывает и даже доказывает неразрешимость вопросов жизни, то понятно, почему люди, как правило, избегают философии, а не влекутся к ней. Влекутся они к тому, кто дает ясные ответы и решает проблемы. Конкретного жаждет душа человека! Вот одна из причин непонимания и нелюбви к философии: она не предлагает ничего конкретного. Но именно раскрывая, показывая и, отчасти, доказывая неразрешимость главных вопросов жизни, философия помогает человеку не только в трудные минуты жизни, но и в легкие, то есть просто помогает в жизни.

И нужно к этому добавить: почему наука и религия убеждают и заставляют его поверить в смерть как в закон или как в кару? Человек не просто не хочет умирать на основании того, что ему жаль расставаться с жизнью; не просто боится смерти как боли, страдания, «ничто», неведомого; он не только не приемлет свою смерть, потому что совершенно не может ее представить; все это в конечном счете сугубо прагматические психологические интерпретации, исходящие из очевидно банальных вещей. Дело здесь совершенно в другом: человек именно не верит в свою смерть, понимая абсолютную невозможность бессмертия. Здесь говорят не страх и не жалость. Он даже и не столько верит, сколько знает, что смерть в первом лице почему-то невозможна. Здесь нет никакой религиозной веры в другую жизнь, поскольку такая вера возникает на основании уверенности в своей смерти; другая жизнь «за гробом» – это жизнь именно после смерти. А человек не приемлет смерть как таковую; это не нежелание умирать, а философское знание о том, что смерть невозможна. Человек понимает, что ему не нужно умирать, в этом нет ни смысла, ни ценности, ни объективного закона. Ни в уме, ни в сердце человека нет никаких оснований для смерти. И вот такое чистое детское сознание искажается существующим «принуждением» к смерти со стороны науки и религии, которые внушили человеку, что есть смерть, заставили его поверить в нее как в неизбежность, неизбежность духовную или физиологическую. Но неизбежности смерти как раз и нет, о чем сообщает нам чистый философский разум, который гораздо глубже и добрее, чем научное знание и религиозная вера.