Чтение онлайн

Дело, как при всякой работе такого рода, продвигалось очень неспешно; все это походило на продолжительный послеобеденный разговор; Пауль еще и балагурил с солдатами, которые лениво присматривали за нами.

Я стоял, опираясь на лопату, возле кучи камней и время от времени наполнял корзину, которую Франке (с чьей угрюмой физиономии еще не исчезли следы от кулаков Реддингера) совал мне под нос. Но главным образом я с большим вниманием разглядывал нашу груду камней — ведь это было первое на Африканском континенте, что я мог без помех рассмотреть. Я ожидал от этой кучи чего-то особенного; правда, я и сам не мог бы сказать, чего именно: а вдруг, например, из какой-нибудь щели выползет золотистая змейка и развернет свои кольца… Так я неутомимо ждал до тех пор, пока солнце в небе не поднялось высоко, однако ничего подобного не случилось. Куча камней оставалась кучей камней, как и любая другая; она, судя по всему, ничем не отличалась от тех куч, какими можно любоваться в Люнебургской пустоши или в любой другой части света. Я мало-помалу начал скучать и был рад, когда время подошло к ужину.

Вернувшись в форт, я принялся основательно его изучать. Стена была не выше, чем в два человеческих роста; к ней примыкал деревянный сарай, в котором размещалась кухня и на который я мог бы без труда взобраться. Я решил поэтому сразу после наступления темноты смотаться отсюда — тем более что на мою независимость уже попытались посягнуть. То есть я обнаружил, что белье, которое мне выдали и которое я сунул в ближайший угол, бесследно исчезло; и был не особенно удивлен, ибо история с рюкзаком научила меня не надеяться, что я снова увижу вещи, по недосмотру выпущенные из рук. Мне это было безразлично; однако Бенуа, которому я мимоходом рассказал о случившемся, похоже, смотрел на дело иначе: он напустился на меня и попытался мне втолковать, что потеря казенного имущества причисляется здесь к самым серьезным прегрешениям и что с такими вещами не шутят. Велев мне ни с кем об этом не говорить и подождать его в одном из бараков, он стал прохаживаться возле четырехугольного водоема с фонтанчиком, похожего на поилку для скота и расположенного посреди двора. Заложив руки за спину, я с равнодушной миной наблюдал, как он слоняется между группками солдат гарнизона, стирающих там рубахи.

Барак, на который он мне указал, был плотно заставлен походными койками. Едва я прилег на одну из них, чтобы передохнуть, как какой-то поджарый малый подошел ко мне и сухим тоном потребовал, чтобы я поднялся. Не дожидаясь ответа, он отвесил мне такую затрещину, что я полетел на пол.

Поскольку я с детства болезненно реагирую на любые прикосновения, я в бешенстве схватил первое, что подвернулось под руку, — кухонную миску, из которой еще торчали рыбьи хвосты, — чтобы запустить этим предметом в голову обидчика. Солдаты, курившие или бездельничавшие здесь же, мгновенно развернулись к нам — очевидно, в предвкушении впечатляющей драки. И их ожидания, вероятно, оправдались бы, если бы еще один солдат, который читал, лежа на койке позади нас, не вмешался в ссору и не схватил меня за руку.

— Брось, Карл! — услыхал я его голос, еще не видя, кто говорит. — Не приставай к нему, он пока не привык к нашим суровым обычаям. А ты, малыш, оставь мою рыбу в покое и присядь-ка сюда, я приглашаю: кровать здесь — это четыре столпа, на которых держится наш мир, наше ultimum refugium [21] , на которое никто не вправе посягать.

Нежданный посредник, предложивший нам выкурить сигарету мира, был человеком лет тридцати с решительным и приветливым лицом. Мы помешали ему в изучении тонкой брошюры — грамматики арабского языка. Из разговора, который он теперь завел с моим обидчиком — похоже, его давним знакомым, — я с нарастающим удивлением постепенно понял, что передо мной два хорошо образованных человека, и меня очень тронуло, что жалкая окружающая обстановка и простая военная форма, которую оба носили, никак не сказывались на содержании беседы. Напротив, именно из-за такого контраста она казалась каким-то особенным выражением свободы и человечности.

Наблюдая за их беседой, я лучше понял тот тип характера, который время от времени встречается у немцев, но который в наши дни, вероятно, можно обнаружить лишь в столь своеобразном месте. Предпосылкой формирования такого характера становится изучение стоической философии, а главным условием — ее практическое применение в ситуации, следующей за катастрофой. Речь идет о внутреннем, душевном здоровье, сила которого проявляется только в несчастье, только в момент, когда все летит под откос. Собственно, это тема, которая всегда меня волновала, — как жить, опираясь на собственную силу, выбирая непроторенные дороги. Поэтому я с немалым вниманием слушал их разговор — тем более что мой защитник не утаивал своих обстоятельств.

Поэтому я довольно быстро уяснил себе его жизненный путь, резко свернувший в сторону из-за будничного, незначительного упущения. Прежде всего меня, с моим тогдашним простодушием, поразил вот какой факт: что в легион, очевидно, попадают не только беглые ученики, но и беглые учителя. В самом деле, ведь я в тот момент беседовал с кандидатом на ответственную преподавательскую должность, который знал древние языки и даже иврит. На его лице я видел шрамы, оставшиеся от фехтовальных упражнений; кроме того, как вскоре выяснилось, он в свое время был младшим офицером резерва.

Но как раз с этого и началось его соскальзывание вниз. Вызванный на военные сборы, он встретил на вокзале нескольких приятелей по университету и устроил с ними пирушку. Пока они, в прекрасном расположении духа, сидели за столом, с вокзала ушел последний поезд — а это означало, как понял к своему ужасу молодой ученый, что на сборы он приедет с опозданием в полдня.

Он, вероятно, отделался бы крепким нагоняем — если бы не воспринял происшедшее так, как это свойственно людям с педантично упорядоченным образом жизни. Первая совершенная им оплошность так сильно его напугала, что он три дня не решался покинуть городок, где оказался по воле случая, и все это время бесцельно бродил по улицам. Между тем в полку обнаружили его отсутствие, начали расследование, и пустячная история раздулась чуть не до дезертирства.

Когда же он, наконец, объявился перед начальством, на него обрушился целый ряд неприятностей, противостоять которым он не был готов. Хоть военный суд и закончился для него относительно мягким наказанием (кратковременным арестом), случившееся так или иначе повлияло на все сферы его жизни; он упомянул в этой связи процедуры, которые сегодня кажутся устаревшими: внесение соответствующей записи в личное дело, вмешательство вышестоящих инстанций, заседание суда чести и тому подобное. Все-таки странно, что он споткнулся на соломинке там, где другому не мешает даже лежащее на дороге бревно. А когда в разгар всех этих передряг еще и невеста «вернула ему кольцо», молодой человек совсем потерял голову — он рванулся из опутавших его тенет и опомнился только в Африке, сам толком не понимая, как туда попал.

Таскаясь с солдатским ранцем и винтовкой по песчаным пустыням, он имел возможность целых пять лет размышлять о случившемся, которое чем более от него отдалялось, тем больше в его глазах теряло всякую значимость. Поэтому после увольнения он попытался вернуться к прежнему образу жизни, однако скоро узнал, что это невозможно. Он превосходно сымитировал голос школьного советника, к которому обратился с просьбой о восстановлении в должности и который закончил собеседование словами:

«…я считаю это неслыханной дерзостью: человек с таким прошлым, как у вас, не вправе претендовать на должность, связанную с воспитанием цвета нашей гуманистической молодежи».

— Я как раз мог бы кое-чему научить этих юношей — научить их жить, стискивая зубы, — сказал Кандидат, — но, пожалуй, все обернулось к лучшему: я начал с самого себя. И первым делом прописал себе еще пять лет здешнего сухого климата; в первый раз меня силой вырвали из привычного окружения, во второй я пришел сюда сам, как человек, у которого ничего за спиной не осталось. Даже с точки зрения филологии все обстоит неплохо: в первые годы я говорил почти исключительно по-французски и по-испански, а теперь вот учу арабский. При жаловании четыре пфеннига в день можно утешать себя, вспоминая Эпиктета, который считал, что лишь тот, кто ничего из себя не представляет, еще имеет возможность стать всем.

— Например, лифтером в каирском отеле «Палас», толмачом на Северном вокзале в Париже, инструктором в абиссинской армии или корректором в армянской типографии — попробовал бы твой школьный советник составить тебе конкуренцию в любой из этих профессий!

Кандидат расхохотался.

— Ты прав, Карл, но не стоит ставить себе в заслугу то, что получилось благодаря скверным жизненным обстоятельствам.

Я бы охотно слушал этих двоих и дальше, но тут Бенуа с порога махнул мне рукой, чтобы я вышел к нему. Во дворе он сунул мне узелок: там было мое белье, которое Бенуа добыл таким же способом, каким оно сгинуло. Оно было еще мокрым, прямо с веревки. Группа стирающих пока что продолжала трудиться; Бенуа сказал, что вот-вот начнется переполох, как при разоблачении карточного шулера. Наконец и вправду раздались жалобные вопли: кричал Франке, который, как новенький, стал козлом отпущения. Так и надо этому мошеннику, подумал я; судьба поквиталась с ним за скверную шутку с моим плащом.