Чтение онлайн

Другим ефрейтором был молодой француз по имени Мелан — приветливый и образованный юноша из хорошей семьи, избравший эту необычную африканскую службу, потому что ему наскучила гарнизонная жизнь. Не уступая Полюсу в усердии, он любил жить смеясь, ценил разговоры на интересные для всех темы. Свои распоряжения он отдавал с такой изысканной вежливостью, что невозможно было их не выполнить. Он прекрасно знал, как по уставу должен держаться, и это придавало его движениям некоторую игривость; простой солдатский мундир, такой же, как у других, на нем смотрелся, словно костюм денди. Он — как солнце — уже одним своим появлением способствовал восстановлению порядка и был в этом зале, возможно, единственным человеком, который казался совершенно понятным. От него можно было ждать, что в минуту опасности он найдет такие же прекрасные фразы, какие мы читаем у Ксенофонта.

На половине Полюса господствовал северный ветер, на половине Мелана — солнечный свет. Этих двоих было вполне достаточно, чтобы держать в узде собравшуюся здесь разношерстную и ненадежную публику. Ответственный же за зал в целом, капрал Давид, был молодым человеком с приятной внешностью, которого все это мало заботило. Как только его служебный день заканчивался, он отдавал несколько беглых распоряжений и потом, напевая «Au clair de la lune…» [24] , спешил в злачные кварталы, чтобы пуститься в любовные похождения. Возвращался он лишь под утро, нередко выпивши, и тогда пытался корчить из себя большого начальника — выкаблучивался, как говорят. Это могло бы плохо закончиться, если бы не вмешательства Мелана, который один мог на него повлиять.

Койка, выделенная мне Полюсом, была второй от окна; соседнюю занимал маленький толстый итальянец, Массари, с которым я объяснялся знаками. Он вырос сиротой в бараках Санта-Лючии, и здесь ему, похоже, нравилось не меньше, чем в любом другом месте. Плебей по рождению и по расе, он чувствовал себя наиболее комфортно, когда находился в зависимом положении; стоило ему увидеть какого-то начальника, и Массари уже не сводил с него глаз — уподоблялся спутнику, вращающемуся вокруг планеты. Он не умел распорядиться свободным временем: просто сидел на кровати, поджав ноги, и курил или жевал зеленый лук. Его характерным качеством была бережливость, он учитывал даже доли пфеннига. Будучи заядлым курильщиком, он не тратился на табак: предпочитал выходить во двор и подбирать там чинарики — выброшенные окурки, которые потом тщательно потрошил и набивал черными ошметками свою маленькую обугленную трубку. Узнав о его скупости и услужливости, я научился использовать эти качества.

С другой стороны от меня лежал Франци — молодой венец, которого я сначала понимал едва ли лучше, чем неаполитанца. Парень говорил на диалекте самых захолустных предместий. Он был учеником пекаря и еще сохранял особенные черты, которыми наделяет это ремесло: лицо, бледное от ночной работы в запорошенных мукой подвалах; усталую томность, взращенную в теплой пекарне; рано созревшую чувственность, от которой само тело меняется, как разбухающее дрожжевое тесто. А еще он любил сладости и уже испортил ими зубы. В первое же утро он попросил меня принести ему из столовой кофе, которое любил пить в постели. Он мне понравился, и я завоевал его расположение большой коробкой сладких арабских конфет, которую как-то вечером принес ему из города.

Когда Полюс гасил свет, мы с Франци начинали шепотом болтать через проход шириной в две ладони, разделявший наши кровати, и вскоре я уже знал обо всем, что его занимало. Чаще всего он упоминал имя некоей Стефании — девушки, с которой имел любовные отношения, о каких можно каждое утро прочитать в бульварных газетах. Мне подобные заботы были еще чужды, и я лишь диву давался, когда он во всех подробностях расписывал мне муки ревности: я не понимал, как можно находиться близ такого обжигающего огня и не попытаться сбежать от него как можно скорее. Дело закончилось тем, что Стефания изменила ему и пошла на танцы с другим. Франци красочно обрисовал, как он внизу, в большом танцевальном заведении, напивался для мстительной храбрости, в то время как с верхнего этажа, где Стефания танцевала с его соперником, доносились и причиняли ему неизъяснимые муки веселые мелодии все новых и новых вальсов. Наконец в полночь, как раз когда объявили белый танец, он появился в танцевальном зале с заряженным револьвером и начал палить так, что гости повыскакивали из окон, а оркестранты заползли под подиум. Потом, еще до прибытия полиции, он смотался, кутил какое-то время в сомнительных заведениях и в конечном счете дал деру через Альпы.

Хотя из-за этого поступка Франци попал в скверное положение, он, похоже, о нем не жалел. Он очень тщательно и с мельчайшими подробностями описывал все детали происшедшего, как в других слоях общества рассказывают о дуэлях. У влюбленных свое царство, где они и короли, и судьи… Впрочем, как позднее написал приятель, занимавшийся тем же ремеслом, от стрельбы, устроенной Франци, каким-то чудом никто не пострадал — за исключением одного постороннего человека, который, выскочив из окна, сломал ногу.

Здесь, в Бель-Аббесе, Франци погрузился в глубокую тоску: ему, очевидно, недоставало той стихии, которую издавна называют «венской атмосферой». Эта тоска, завладевшая им, словно лихорадка, переросла в серьезный внутренний кризис. Однажды ночью он, как лунатик, с веревкой, которую используют при чистке оружия, прокрался на чердак и нашел там крепкую балку. Потом присел на кипу обмундирования, чтобы, прежде чем повеситься, еще что-то обдумать, и нечаянно заснул, с веревкой в руке. Проснувшись, он почувствовал, что утратил непреодолимое желание покончить с собой; одновременно на душе у него стало немного легче.

Я с большим вниманием слушал его рассказ, так как понимал, что человек очень редко открывает другому то, что происходит с ним в такие минуты. И мне кажется, что самоубийство может свершиться лишь тогда, когда к этому принуждает расположение небесных светил, и что попытка самоубийства имеет для человека иное, символическое, значение. Она представляет собой одно из экстраординарных целительных средств. Некоторые животные, уже став чьей-то добычей, освобождают себя, отторгая часть собственного тела; так и здесь человек избавляется от части своей духовной экзистенции, в особенности — от прошлого.

В случае этого молодого венца целительный эффект нельзя было не заметить: он тотчас обрел мужество, чтобы осмыслить новую ситуацию, в которой оказался. Так, с этих пор он жадно расспрашивал бывалых солдат о боях, которые те в ходе «дружеского проникновения» в Марокко вели с туземцами. Франци наслаждался этими рассказами так же, как другие наслаждаются книгами про индейцев, — и сделал из них свои выводы, начав, хотя был от природы человеком изнеженным, понемногу приучать себя к аскетизму. В том, что касается этой темы, он нашел во мне особенно чуткого слушателя. Так, иногда в знойные дни Франци пытался с утра до вечера обойтись без воды, а в другие дни воздерживался от курения, потому что, как он мне объяснил, «арабы в темные ночи перерезали горло уже многим нашим дозорным, опознав их по огоньку сигареты».

Рядом с Франци размещался странный толстяк, в некотором роде факир — впрочем, родом он был не из Индии, а из Кёльна. Звали его Гоор, и он утверждал, что ему неведома боль. Но столь высокий дар в данном случае, похоже, достался человеку, не умеющему найти ему достойное применение. Правда, школьником Гоор однажды заработал талер, позволив богатому товарищу выстрелить ему в задницу из ружья. Позднее он выступал в маленьких пивных старой части города как шпагоглотатель и пожиратель огня, но эти искусства не принесли ему успеха и процветания. У нас он тоже имел обыкновение ошарашивать каждого, кто с ним знакомился, прокалывая себе длинной иглой толстые щеки, или, если его приглашали распить бутылку вина, разгрызал на десерт стакан, словно тот был вафельным. Когда ты видел такое раза два-три, становилось скучно. Мне его вид был неприятен: жирное белое тело напоминало вареные куриные бедрышки. Впрочем, Гоор, как почти все крупные мужчины, отличался добродушием и, поскольку я был в подразделении самым младшим и слабым, всегда вставал на мою защиту. Хотя я старался его избегать, он при любой заварухе мчался ко мне, точно наседка к цыплятам, чтобы взять меня под свое крыло.

— Оставь мальца в покое, иначе будешь иметь дело со мной! — слышался тогда его голос, и любой спешил убраться с дороги этого пожирателя железяк. Когда он был в ярости или пьян, шутить с ним не стоило; из Кёльна, как он намекнул мне однажды, ему пришлось срочно смотаться, потому что в трактирной ссоре он одного так отдубасил, что тот окочурился.

Впрочем, стычки, возникавшие в нашем спальном зале, были, как правило, безобидными. Полюса и Мелана вполне устраивало, что мелкие разногласия улаживаются во внеслужебном порядке, посредством мордобоя. Конфликты почти всегда возникали из-за внезапно пропавших предметов; Бенуа был прав: с такими вещами здесь шутить не привыкли. Особые опасения внушал всем желтый, с ввалившимися глазами испанец, чья семья жила здесь же, в Бель-Аббесе: когда он пробирался между рядами кроватей, каждый старался не спускать глаз со своих вещей. В этом отношении обитатели нашего сектора могли целиком положиться на Массари: он, словно рысь, всегда был начеку.