Чтение онлайн

Мы не получили кроватей и удовольствовались пучками соломы, набросанными во дворе вдоль стены. Теплой ночью такой ночлег был даже предпочтительнее, чем место в тесном бараке, а кроме того, он благоприятствовал моим планам.

Мы еще послушали песни, превосходно исполненные Паулем, у которого всегда было в запасе хорошее настроение, как у сверчка — миниатюрная скрипочка; потом я курил и долго болтал с Бенуа. Наконец стало совершенно тихо, слышались лишь шаги часового перед воротами. Я ждал, когда скроется луна: она светила так ярко, что можно было разглядеть даже мышь, прошмыгнувшую вдоль стены.

Пока я лежал и следил за медленным ходом луны, я вдруг почувствовал странное сердцебиение, которое усиливалось по мере того, как все увеличивающийся желтый диск приближался к краю стены. Казалось, сердце обрело самостоятельность: оно колотилось, словно корабельный колокол, подающий предостерегающие сигналы. Незнакомые горы там, снаружи, обещали одиночество, в котором таилась какая-то угроза. Я дал себе команду тотчас приступить к выполнению своего плана, однако заметил, что страшусь этого, как неведомой преграды. Одновременно я почувствовал неодолимую усталость, которая словно цепями приковала меня к теплой соломе.

Я тщетно пытался приободриться; мои веки, словно к ним прикоснулась волшебная палочка, сомкнулись.

Проснувшись, я с ужасом увидел, что солнце уже взошло.

Мне тотчас стала ясна постыдность моего сердцебиения и этой сонливости, в которую я заполз, как под одеяло. Меня ждали свобода и одиночество, но первый же порыв напоенного ими ветра оказался для моей изнеженной натуры слишком сильным. Особенно же сердило меня, что этот жалкий форт ночью представился мне теплым и надежным пристанищем. Раз уж дело обстоит так, придется считаться с возможностью, что я еще долгих пять лет буду наблюдать эту самую картину восхода солнца. Я допустил промах, причем именно в тот момент, когда меньше всего ждал чего-то подобного.

Я был склонен рассматривать жизнь вообще и каждое из ее обстоятельств как путешествие, которое можно прервать в любой точке, где захочешь. Я не видел причин, чтобы оставаться там, где тебя что-то угнетает или вызывает ощущение неудовлетворенности, — ведь мир столь велик и разнообразен… Но я не знал, что этот простой принцип так трудно осуществить. Тут вмешиваются факторы, о которых не прочитаешь в книгах: страх, усталость… или твое сердце, в самый неподходящий момент начинающее колотиться в груди.

Возможность сразу бежать на побережье была, выходит, упущена. И больше такая возможность не подвернулась, поскольку еще в первой половине дня все наше сообщество разделили на две группы: одна должна была отправиться в Сиди-Бель-Аббес, другая — в Саиду [22] . Названия этих двух городов, как объяснил мне Кандидат, означали «прекрасная, добрая владычица» и «тигрица». Из моих знакомых в Саиду, расположенную чуть дальше от побережья, отправлялся только Франке; все остальные — в Бель-Аббес.

Нас под усиленной охраной отвели на вокзал. Что здесь тоже есть железная дорога, говорил мне еще Бенуа; теперь я сам в этом убедился. Поезд несколько часов вез нас по каменистой равнине, скудно поросшей сухими травами. Время от времени я видел дикое фиговое дерево. Близ маленьких вокзальчиков появлялись возделанные участки с низкими виноградными шпалерами и оливами, а вдали светились разбросанные белые дома с плоскими крышами. Я смотрел на этот ландшафт угрюмым взглядом, потому что еще с ночи был раздосадован. Даже пальмовые рощи возле деревень не улучшали настроение: они напомнили об убранстве гостиных на моей родине, где пальмы и жалкие фикусы олицетворяют Восток.

«Прекрасная, добрая владычица» тоже оказалась городом, не слишком отличающимся от всех прочих городов. Нас повели по широкой улице, где между магазинами и кофейнями двигалась оживленная толпа, и только запыленные пальмы придавали этой картине восточный колорит.

Я думал, что здесь буду жить в палатке, но, к моему разочарованию, мы вошли в серую казарму. Нас тотчас окружила плотная толпа солдат, сбежавшихся, чтобы поглазеть на новеньких. Они, казалось, приветствовали нас не без злорадства, однако звучали и такие возгласы: «Есть здесь кто-нибудь из Франкфурта, из Страсбурга, из Лейпцига?» Если такой земляк находился, его начинали жадно расспрашивать об улицах и площадях родного города, о каких-то людях… Так что вскоре мне стало казаться, будто мы высадились на Луне или на острове потерпевших кораблекрушение и должны дать отчет о состоянии старого мира, по которому эти люди тоскуют.

Потом нас распределили по помещениям казармы. Меня принял долговязый, с мрачным взглядом ефрейтор и повел в большой зал на втором этаже, где находилось примерно двадцать солдат, которые болтали или чистили оружие.

Паулус — так звали ефрейтора — сперва показал мне кровать и узкий стенной шкафчик для личных вещей; потом объяснил, как следует поддерживать порядок. Он разобрал постель и очень умело снова ее заправил, затем с чрезвычайным тщанием сложил белье и убрал эту прямоугольную стопку в стенной шкафчик. Все это он называл «трюками» — имея в виду, как я понял, не только искусное владение конкретными приемами, но и вообще соответствующее этому месту поведение.

В завершение он сел со мной за стол и дал мне еще несколько наставлений общего свойства. К этому он тоже подошел строго систематически и для начала присвоил мне новое имя:

— Теперь вас будут называть не Бергер, а Берже; моя фамилия тоже пишется Паулус, а произносится Полюс.

Еще раз настоятельно посоветовав мне поскорее овладеть всеми необходимыми трюками и общаться только с порядочными солдатами, он распрощался со мной, велев явиться к нему на следующий день для продолжения занятий: он, дескать, научит меня разбирать и собирать винтовку. Я в самом деле обязан ему кое-какими навыками, которые очень пригодились мне при иных обстоятельствах; умение обращаться с оружием — настоящее эсперанто в нашем неприветливом мире.

Само собой, общение только с порядочными солдатами, которое так настойчиво рекомендовал мне Полюс, не соответствовало моим намерениям. Я, напротив, сразу стал высматривать кантонистов, не внушающих начальству доверия; долго мне искать не пришлось, ибо таких было подавляющее большинство.

На первый взгляд казалось странным, что это обстоятельство практически не влияет на ход воинской службы, но ведь в конце концов еще сто лет назад почти все европейские полки формировались таким же образом. Я ожидал, что наша общая спальня будет выглядеть как подобие разбойничьего притона; но она оказалась просторным, светлым помещением с тщательно вымытым деревянным полом и свежевыстиранным постельным бельем. Поперечный проход делил ее на два подразделения, за каждым присматривал свой ефрейтор, тогда как ответственность за помещение в целом была возложена на капрала.

Старшиной моего подразделения, как я уже говорил, был ефрейтор Полюс — серьезный, мрачный человек, который, казалось, ни о чем, кроме службы, не думал. Его всегда видели занятым чисткой оружия и снаряжения; придав им последнюю степень совершенства, он выбирал кого-то из новичков, чтобы посвятить его в тайны службы. Никто никогда не слышал, чтобы Полюс смеялся или говорил о чем-то, выходящем за пределы повседневных солдатских проблем, о собственном же прошлом он предпочитал помалкивать. Говорил он по-французски, а когда все-таки переходил на немецкий, в его речи проскальзывал алеманнский акцент [23] . Он, наверное, уже очень давно — может, при более благоприятных обстоятельствах — стал кадровым военным: все в нем выдавало человека, который одинаково хорошо умеет и приказывать, и подчиняться. Как бы то ни было, в прошлом нашего ефрейтора скрывалась, по-видимому, какая-то катастрофа — потрясение, в результате которого в нем и возобладало нравственное начало. Черты лица Полюса, как почти все мучительные картины, свидетелем которых я был, не сохранились в моей памяти. Когда сегодня я пытаюсь вспомнить это лицо, я вижу только руку, которая что-то запирает: выдвижной ящик стола, где лежит заряженный пистолет… Я старался избегать Полюса: во-первых, потому что от него, хотя он не был недружелюбным, исходил какой-то холод; во-вторых, потому что он, как только видел, что я слоняюсь без дела, тут же давал мне какое-нибудь задание, отрывая меня от моих грез.