Чтение онлайн

Слуги были, так сказать, архитекторами Эшфилда. Они плели узор повседневной жизни Агаты и, как она сама пишет в «Автобиографии», «вносили в нее самые яркие и сочные краски… Если бы я вдруг оказалась теперешним ребенком, то, быть может, сильнее всего тосковала бы по отсутствию [sic] слуг». Современному миру не понять ее отношения к ним, которое было свободно от всякого чувства вины и сомнений. «Слуги знали свое место, как тогда говорили, но осознание своего места означало не подобострастие, а гордость — гордость профессионалов».

Хорошую прислугу ценили высоко. «Никогда не понимала, почему считается, что быть прислугой унизительно, а работать в магазине — значит быть независимой и важной. Работая продавщицей, приходится мириться с гораздо большим высокомерием, чем… в доме приличных хозяев», — говорит в «Лощине» Мидж, которая вынуждена зарабатывать на жизнь продажей одежды. Агата считала, что из нее самой вышла бы хорошая горничная, прислуживающая за столом (те должны были обладать высоким ростом); в какой-то момент даже серьезно об этом подумывала. Это случилось во время кругосветного путешествия с Арчи, когда у них почти не осталось денег.

Плохие слуги, напротив, никаким уважением не пользовались. Если служанка, подающая на стол, плохо справлялась с работой, ее называли «недоразумением, состоящим из аденоидов и плохого произношения». Такое отношение de haut en bas (свысока) в последние годы несколько подпортило репутацию Агаты. «Удивительное это животное — хороший слуга», — вскользь, с явным презрением бросает персонаж из «И никого не стало», и наши либеральные сердца начинают трепетать от негодования, как у неврастеничных пожилых дам.

Но все отнюдь не так просто. Например, «испуганная крольчиха» Глэдис из «Кармана, полного ржи» — явно дурной пример Агатиного вялого снобизма — на самом деле один из центральных персонажей, наиболее существенных для развития сюжета, и автор относится к ней с искренним сочувствием. «Боюсь, жизнь жестока, — говорит мисс Марпл. — Никто по-настоящему не знает, что делать с такими вот Глэдис. Они обожают ходить в кино и все такое, но всегда мечтают о несбыточном, о том, чего с ними ни при каких обстоятельствах не может случиться. Наверное, в некотором роде это дарит им минуты счастья. Но все кончается разочарованием…»

Сказано умно и справедливо, и все же из-за стереотипа, созданного самой Агатой, мы отвергаем это как высокомерие. Агата нередко использовала хорошо знакомый стереотип, чтобы потом опрокинуть наши ожидания. Это был один из ее самых хитроумных трюков. В сущности, это было больше чем трюк: таким неожиданным способом она обнаруживала свою незаурядную интуицию, свое несколько усталое понимание человеческой природы.

В романе «Карман, полный ржи» мисс Марпл знает — это более чем догадка — время смерти Глэдис, потому что, будь она жива, «она бы, разумеется, уже подала второй чай в гостиную». Этим косвенно отдается должное важной роли слуг в поддержании того уклада, который они же и создавали как в доме Агаты, так и в ее детективных историях.

Всю жизнь она придавала большое значение упорядоченности быта. В романе «В 4.50 из Паддингтона» (1957) она создала персонаж по имени Люси Айлсбарроу — выпускница Оксфорда; та обретает богатство, став идеальной прислугой. «Пользуясь представившимся временем, Люси отскребла кухонный стол, что давно собиралась сделать… Потом начистила серебро до блеска. Приготовила обед, вымыла посуду, прибрала… Выставила на поднос чайный сервиз, сандвичи, хлеб, масло, накрыла все влажной салфеткой, чтобы не заветрилось». Это литания, гимн жесткому и вдохновенному ритуалу, фантазия, в которой повседневное становится возвышенным.

Утрата слуг в послевоенное время изменила природу мира Агаты. Ее книги стали менее упорядоченными — что совсем не обязательно пошло им во вред, — и появился постоянный тоскливый рефрен: как все изменилось теперь, когда «нет больше слуг… разве что приходящие работницы». [25] Можно представить себе нынешнюю реакцию на подобные высказывания (и теперь существует множество слуг, но мало людей, столь же честных, как Агата, в своем отношении к ним). И опять же ее взгляд на эту сферу несколько более сложен — во всяком случае тогда, когда она хочет, чтобы он таковым был. Например, в «Лощине» есть персонаж по имени Дэвид Энкателл — молодой человек с левацкими загибами, презирающий собственную семью за привилегии. В очаровательно лаконичной сцене он изливает на Мидж свои политические взгляды, утверждая, что она куда лучше понимала бы классовую борьбу, принадлежи она к рабочему классу.

Но детство Агаты выпало на то время, когда ребенок из семьи ее круга был защищен порядком, и этот порядок доставлял ей наслаждение. Она обожала тихую суету кухни и накрахмаленность своих муслиновых платьев почти так же, как любила мечтать о реке, якобы сверкающей в конце эшфилдского сада, к которой она едет на собственной ослепительно белой верховой лошади. Позднее она так же любила свою Люси Айлсбарроу, абсолютно земную и в то же время похожую на фею, орудующую щеткой как волшебной палочкой, которая превращает дом в царство упорядоченной красоты. При всех причудах ее воображения, Агату всегда завораживала власть надежной обыденности.

В детстве у нее в ушах фоном всегда звучали обычные женские разговоры, и это тоже восхищало ее. Она выуживала из них отдельные фразы, воспринимавшиеся ею как музыка; их смысл доходил до нее лишь отдаленно, гораздо больше она любила просто их звучание. «Я еще не закончила, Флоренс». — «Простите, миссис Роу», — слышала она каждый раз, когда кто-нибудь из слуг вставал из-за стола раньше, чем Джейн заканчивала свою трапезу. Этот обмен репликами звучал у Агаты в ушах всю жизнь. Ей нравились благопристойные перепалки между Мэри Энн Бомер и Маргарет Миллер (которую она всегда называла бабушкой, хотя на самом деле Маргарет приходилась ей двоюродной бабкой): «Вздор, Маргарет, никогда в жизни не слышала подобной чуши!» — «Нет, Мэри, позволь все же сказать тебе…», — а особенно — легкие иронические подтексты, коими изобиловала спокойная речь Маргарет: «Такая милая женщина. Полковник Л. — старый друг ее мужа, который попросил его позаботиться о ней. В этом, разумеется, нет ничего предосудительного. Это все понимают». [26] Агата копила подобные фразы, так же как Маргарет, у себя дома, в Илинге, набивала чуланы «финиками, консервированными фруктами, инжиром, французским черносливом, вишнями, анхеликой, пакетами с изюмом и сабзой, фунтами масла и мешками сахара, чая и муки», а постельные шкафы — отрезами бархата и шелка.

Когда родители путешествовали (Клара считала своим долгом сопровождать Фредерика), Агату отправляли в большой дом, куда Маргарет — Бабушка-Тетушка — переехала из Чешира, став богатой вдовой. Мэри Энн, или Бабушка Би (Бомер), жила в Бейсуотере. Отношения между сестрами были своеобразными. В преклонном возрасте они стали очень близки — обе статуарные, исполненные чувства собственного достоинства, облаченные в облегающие черные шелка, — однако разница в социальном статусе бросалась в глаза. Маргарет была более самоуверенной, Мэри Энн ее словно бы оттеняла. Маргарет помогала сестре деньгами, которые давала ей «в оплату» услуг, которые та оказывала ей, делая покупки в магазинах «Арми энд нейви» в Виктории: в Илинг Мэри Энн всегда ехала, нагруженная всевозможными пуговицами, лентами, отрезами тканей. Все это подвергалось строгой оценке, обсуждалось и оплачивалось из толстого кошелька Маргарет, испускавшего золотое сияние. Как писала в «Автобиографии» Агата, для сестер «Арми энд нейви» был «пупом земли». Иногда она сопровождала сестер в магазин и в «Отеле „Бертрам“», книге, написанной ею в уже собственном преклонном возрасте, — вложила в уста мисс Марпл следующее воспоминание: