Чтение онлайн

Эти ритуалы, которые Агата воспринимала как должное, отвечали ее собственным устремлениям. Они воплощали здоровую женскую надежность — эквивалент домашнего порядка. Такими же были ее отношения с Нянюшкой («Выше Няни был только Бог» [27] ), хотя Нянюшка обращалась с Агатой как с ребенком, и это отчасти лишало их отношения житейской практичности. Клара со своей стороны была слишком творческой и переменчивой натурой, чтобы обладать здоровым женским инстинктом никогда не сомневаться в себе, каким обладала Маргарет Миллер. «Всегда предполагай в людях худшее»; «Джентльмен нуждается во внимании и трехразовом питании»; «Никогда не садись в купе, если кроме тебя в нем едет только один мужчина»; «Мотовство до нужды доведет»; «Джентльмены любят хорошую фигуру»; «Женщина всегда должна иметь пятьдесят фунтов в пятифунтовых банкнотах на экстренный случай»; «Джентльмены бывают очень обходительными, но ни одному из них нельзя доверять». Так безапелляционно излагала свое жизненное кредо Маргарет, сидя с безупречно прямой спиной в окружении прочной мебели красного дерева у себя в Илинге, когда нашептывала советы Кларе («Никогда нельзя оставлять мужа одного надолго»), разговаривала с молодым человеком, обрюхатившим служанку («Ну, знаете ли вы, как правильно поступить в этой ситуации с Харриет?»), болтала со своими приятелями-мужчинами за чаем («Надеюсь, ваша жена не будет возражать? Мне бы не хотелось стать причиной неприятностей!»). А когда она уверенным голосом исключительно здраво рассуждала о тайнах, те начинали казаться туманными и уютными, что производило на Агату неотразимое впечатление.

Эта размеренная речь принадлежала миру, являвшемуся полной противоположностью миру сверкающей реки и белой лошади. Но несмотря ни на что, и он обладал своей особой красотой. Агата никогда не повторяла ничего из услышанного, сколь бы интересным оно ни было, и в этом она совершенно не походила на «остальных членов семьи, которые — все без исключения — были говорунами-экстравертами». [28] Она же, напротив, ко всему прислушивалась, все впитывала, даже не понимая — быть может, чего-то она так никогда до конца и не поняла, — но позволяя всему оседать у нее в голове, образуя некий рисунок.

И наставал момент, когда мисс Марпл, сидевшая в детстве со своей тетушкой Хелен в магазине «Арми энд нейви», сама превращалась в вариацию этой тетушки: мудрую, сострадательную, твердо привязанную к реальности. Это не Агата, Агата не была привязана к реальности. Как большинство писателей, в книгах она представала более сильной личностью, нежели в жизни. Но она постоянно испытывала потребность воссоздавать женщин своего детства, утверждая сохраненную с младых ногтей веру в их всеведение. Мисс Марпл — наиболее характерный пример, но есть и другие: мисс Персхаус из «Загадки Ситтафорда» («Ненавижу слюнтяек!») или мисс Пибоди из «Немого свидетеля» («Не тот тип молодого человека, о котором я могла бы мечтать, когда была юной девушкой. Что ж, Терезе виднее. Она экспериментирует — я буду наготове»)… А также леди Лора Уистабл из романа «Дочь есть дочь» (написанного под псевдонимом Вестмакотт), которая представляет собой не столько персонаж, сколько великолепный рупор идей. Истинная причина ее присутствия в романе состоит в том, что Агата получает от нее удовольствие. «Я старомодна, — говорит дама, попыхивая сигарой. — Я предпочитаю, чтобы мужчина знал себя и верил в Бога»; «На самом деле никто не способен разрушить чужую жизнь. Не надо драматизировать и упиваться собственным горем»; «Половина всех несчастий происходит из-за того, что люди прикидываются лучшими и более утонченными, чем они есть на самом деле»; «Чем меньше людей тебя любит, тем меньше тебе придется страдать». Никто, конечно, не изъясняется так, как леди Лора, однако художественная правда в этом образе есть, потому что для Агаты эта женщина реальна. Она подлинный дух женской уверенности в себе, транслирующий мысли своего создателя голосом, потребность слышать который Агата сохранила навсегда.

Агата росла в условиях матриархата. Сила была на женской стороне, которую представляли Клара, Маргарет, умная сестрица Мэдж, Нянюшка и повариха Джейн. У отца и брата Агаты шансов не было. Фредерик не придавал этому ровным счетом никакого значения; Монти, разумеется, придавал.

Агата никогда не была феминисткой, прекрасно знала цену женщинам и считала, что феминизм только девальвирует истинное значение женщины, — это видно из интервью, которое она дала одному итальянскому журналу в 1962 году. Ее спросили: почему так получилось, что женщины сейчас играют более активную роль в общественной жизни? Ответ оказался совсем не тот, какой от нее ожидали услышать: «Вероятно, это произошло из-за того, что женщины по глупости сдали привилегированные позиции, кои завоевали наконец после многих веков развития цивилизации. Примитивные женщины постоянно и тяжело работают. Кажется, мы вознамерились вернуться в прежнее положение добровольно, либо поддавшись на уговоры, и лишить себя радостей досуга и творческого мышления, а также возможности создавать благоприятную атмосферу в доме». [29]

Агата была уверена, что женственность обладает собственной внутренней силой, не имеющей никакого отношения к мужчинам: «Несомненно, мы — привилегированный пол». Однако, как и во многих других вопросах, взгляды ее были переменчивы, сложны и не лишены добросовестных сомнений. В детективном романе «Смерть приходит в конце», действие которого разворачивается в Древнем Египте, она пишет о «насыщенных, разнообразных шумах в кухне»:

Женское сообщество в этой книге представлено как некая властная сила: «В конце концов, что такое мужчины? Они необходимы для продолжения рода — вот и все. Сила расы — в женщинах», — говорит Кайт. Но в то же время эта сила ограничена и ограничивает. Есть иное, более трудное счастье — когда женщина может, взрослея, не утрачивать детской непосредственности.

Во время путешествий на Восток, которые предпринимала со своим вторым мужем, Агата тоже любила созерцать тамошние неземные пейзажи и в эти мгновения обретала желанный, едва ли не тревожащий душу покой — в некотором роде повторение того, что испытывала в детстве, когда предавалась грезам в эшфилдском саду. «Счастливая ты, Ренисенб, — говорит внучке ее старая мудрая бабка Иза. — Ты нашла такое счастье, какое живет у человека в его собственном сердце. Для большинства женщин оно состоит в чем-то малозначительном и будничном… Их счастье складывается из повседневных забот, нанизанных одна на другую словно бусинки на нитку».

Для Клары, женщины, с которой Агата всегда была наиболее близка, счастье означало нечто неуловимое. Она любила свой дом, хотя была слишком неугомонна, чтобы довольствоваться только домом. Она стремилась к творческому самовыражению, обладая, в сущности, весьма скромными способностями (даже вышивки ее были посредственны). Ее духовный мир был сколь глубок, столь и беспокоен, словно она сознавала его значимость, но не совсем понимала, что с ним делать. Она металась от одной религии к другой, то серьезно подумывая об обращении к римско-католической церкви, то флиртуя с унитством, христианской наукой и зороастризмом. Она была счастлива в семье: пусть спокойная джентльменская привязанность Фредерика не всегда соответствовала глубине ее любви, пусть Монти был «трудным» ребенком, зато Мэдж и Агата оказались далеко не заурядными девочками, чьи творческие достижения давали выход и собственным устремлениям Клары. Но самыми тесными узами она была связана с младшей дочерью. В «Неоконченном портрете» Агата признавалась, что унаследовала от матери «опасную силу привязанности». В течение долгого времени Агата и Клара были друг для друга единственным источником беззаветной любви и преданности.

«Рецепты для Агаты» — написано на первой странице тетради круглым ученическим почерком Клары.

Какие мечты пробуждали в Агате эти старательно переписанные рецепты? Какой виделась ей идеальная жизнь — такой же упорядоченной и исполненной добродушия, как ее детство? Минуло сто лет, тетрадка с рецептами, написанными материнской рукой, по-прежнему лежит на высоком красивом комоде в Гринвее, в комнате наверху, где когда-то была спальня Агаты. Эта тетрадь хранится там в зеленой кожаной шкатулке с вытисненной на ней надписью «Кларисса Миллер» вместе с массой других вещиц: бумажником из золотистого материала с вышивкой «Фредерику от Клариссы», в котором лежит долларовая бумажка; кошельком с вышитыми на нем переплетенными инициалами Ф и К и словами: «Храни его как мою печать на сердце твоем, ибо любовь сильна, как смерть»; конвертом с кусочком грушевого мыла, которое любил Фредерик (оно до сих пор сохраняет едва уловимый аромат); альбомом со стихами Клары; цветком эдельвейса, сорванным в Швейцарии во время их медового месяца и засушенным между страницами письма, адресованного Ф. А. М.; ее брачным свидетельством; зеленым мешочком с письмами; программкой Актового дня школы Харроу, датированной 1894 годом; детской фотографией Агаты, сидящей на плетеной скамейке под маленькой пальмой; детской фотографией Фредерика, очень похожего на Агату; фотографией самой Клары в вышитом платье за обеденным столом в Эшфилде; письмом, присланным Агате из Илинга («Моя милая крошка-детка, боюсь, тебе там очень холодно, ведь Эшфилд засыпан снегом… Дорогая моя маленькая дочурка, мама скучает по своей сладкой горошинке и мечтает снова оказаться рядом и поцеловать ее. Тетушка-Бабушка шлет тебе привет и просит передать, что очень любит тебя… Попроси Джейн, чтобы она купила куропатку и приготовила ее тебе в горшочке на завтрак или полдник»); письмом Агате в Лондон от Мэдж («Мой дорогой маленький цыпленок, как ты там? Надеюсь, ты ведешь себя в высшей степени достойно и не забываешь меня»); письмом от Фредерика Агате в Илинг, датированным 15 июня 1894 года: