Чтение онлайн

Ночной гость понял, что проиграл. Он быстро поднялся, миролюбиво улыбнулся.

Дяденька снисходительно похлопал отца по плечу и завел вкрадчивую песенку, что соотечественники должны помогать друг другу.

Со стороны это смотрелось презабавно. Этакий вальяжный барин в хорошем расположении духа поучает сиволапого мужика. Благородный джентльмен снизошел до дружеской беседы с нищим пиратом. Именно снизошел – ибо он, в отличие от злобного пирата, воспитанный и благородный. Столько было превосходства и пренебрежительного снисхождения в голосе ночного гостя, его жестах и движениях.

У постороннего наблюдателя не осталось бы сомнения. Такому важному господину нельзя перечить. Ему можно только с радостью подчинятся, всячески ему угождать и ублажать.

А уж если такой вельможа обратился к тебе с просьбой, как к равному, то это величайшая честь. Она должна быть немедленно исполнена. Не понятно только почему наглая деревенщина упорно не хочет упасть ниц перед высокородным господином. И даже что-то возражает. Дани раже беззвучно рассмеялся над потугами дяденьки, которого папа обозвал "сиятельством", изобразить из себя нечто великое.

Отец резко оттолкнул от себя руку гостя. И уже видимо не в первый раз, отказался.

Тогда посетитель, громко хлопнув легкой калиткой, рассерженно бормоча проклятия, пошел прочь по извилистой улочке и вскоре скрылся за поворотом. Розы, с обвивающих столбики кустов, осыпались. Отец и сын облегченно вздохнули.

Мальчишка прижался к папе.

– Что ему нужно? – спросил Дани, когда неприятный посетитель удалился.

– Он думает, что у меня есть философский камень, – с тихой усмешкой ответил сыну Гилдор – Это правда! Это же здорово. Мой папа сделал сильмариллы. Мой папа круче Феанора! Ура! Вот здорово! – запрыгал от восхищения мальчишка.

– Тише, тише, сынок. Не надо об этом кричать… Не буди лихо, пока тихо.

До открытия перехода оставалось чуть больше двух недель. И вдруг началось.

Сначала представители новой власти приходили к его папе, хотели завербовать. Но папа сильно разозлился и послал их "ужасно далеко, куда подалее". Ночью папу схватили, примерно избили. Гилдор, отец мальчика сопротивлялся отчаянно – его арест был оплачен двумя десятками убитых и покалеченных штурмовиков, но их было слишком много.

Пятна крови на зеленой лужайке перед домом навсегда врезались в память мальчика, онемевшего от ужаса. С этого момента рухнул мир маленького Дани. Вернее, он был растоптан блестящим сапогом оккупанта, как нежные цветы на ярких клумбах Розы Абрамовны. Город, по которому не должны маршировать чужие солдаты, в котором звучать резкий, режущий слух язык врага. Их с папой соседей, друзей, знакомых не должны убивать. Веселые, шумные казачки не должны бояться и прятаться в своем родном городе, как воровки. Ребятишки, которых не должны отбирать у папы и мамы для жестоких забав новых хозяев. Дом, в которой не должны врываться чужие люди.

Не должны забирать от него отца. Папа не должен, не может быть убитым. Доброе и светлое волшебство Гилдора не должно поглощаться совсем другой магией – темной силой скотской жадности и чудовищной жестокости.

Мальчик долго не мог поверить, в то, что происходит. Ужас и невыносимое горе сковали руки и ноги, не было сил не то, что бежать – дышать. Казалось все то, что было вчера, их с папой мечты, нехитрые радости детства – все перечеркнули пятна отцовской крови.

Дани показалось, что среди арестовывавших мелькнуло надменное лицо неприятного ночного посетителя. Мальчик, спрятавшись на чердаке, потихоньку прокрался из дома на улицу. Дани пробрался на одну мызу, на которой они с отцом очень часто бывали. Мальчишка тихо проскользнул за дверь и закричал от ужаса. Там вповалку лежали люди, их было очень много, все они были мертвы. Дани очень растерялся, мысли скакали бешеными зебрами: "Куда идти?" "Что делать?", "Где искать дядю Ваню?". Мальчишка вздрогнул, когда дверь со скрипом закрылась, и его схватила толстая ручища попадьи: "Господин офицер, Вы не его ищите!". Мальчишка укусил руку, та с криком разжалась: "настоящий волчонок, господин офицер! Ну не может дитя человеческое так кусаться". Драгоценное время было упущено, кольцо врагов неизменно сжималось. И вот мальчика приковали цепями к стенке, прямо напротив папы.

"Полюбуйся, старый лис, на свое отродье в последний раз! Собакам собачья смерть!"- смеялся над ними офицер, напоминавший больше рубщика мяса в лавке.

На рассвете отца повесили, предварительно помучив на глазах у сына. Над местом казни кровью вывели: " Этот красный колдун опозорил арийскую расу. Так будет со всяким!". Под страхом смерти, запретили его хоронить. Молодые солдаты и офицеры с сияющими лицами фотографировались на фоне виселицы, рядом с прикованными цепями мальчишкой, близко подходить к нему не решались: "Кусается, гаденыш!".

Целый день не давали ни воды, ни еды. Но зато издевались исправно – дел, что ли других нет.

Мальчишку тоже хотели повесить рядом с отцом, в назидании населению. Но начальник этих тварей придумал забаву повеселее. Просто убить мальчишку им показалось слишком скучно. Надоело. Уж очень хотелось новоявленным господам сломить ребенка, унизить его, довести до скотского состояния. То, что не удалось сделать с отцом. Они надели на измученного мальчика ржавый железный ошейник, на котором вывели по-немецки красивыми буквами: "волшебник, который помогал партизанам". От этого ошейника сильно болела шея, но до этого никому не было дела. Утром таскали его по городу на забаву богатым бездельниками. Но эффекта не было. Мальчишка только упрямо молчал и злился. И сильно бил током избивавшего его солдафона, поджигал на нем одежду и обувь – это очень веселило начальство.

Дани не мог сказать, сколько времени это продолжалось – дни, недели, месяцы.

На самом деле это продолжалось не больше недели. Семь дней и ночей, которые превратили красивого, здорового и веселого мальчишку (за здоровьем сына папа следил очень тщательно), резвого шалуна в затравленного, едва живого калеку. Все смешалось в кошмаре из боли от железного обруча на шее, побоев, издевательств, оскорблений, голода и жажды. Самым страшным было видеть тело отца, болтающееся на перекладине, источающее ужасные запахи.

Папа, который всю его сознательную жизнь был соской, и ложкой, и защитой от всяких страхов – не мог помочь, не мог защитить от мучителей. Не мог даже забрать его с собой в сады Мандоса – прочь от этого мучительного солнца, резкого дождика, от безжалостных палачей.

Похоже, запах этот нисколько не смущал "господ офицеров", которые не брезговали лишний разок сфотографироваться, ткнуть в ребенка окурком, пнуть его "на забаву почтенной публики". Мало того, они водили сюда женщин, и даже маленьких детей, чтобы показать им мальчика, как диковинную зверушку. Вечером его насильно кормили каким-то собачьим кормом и через резиновую трубку, которая все царапала, вливали в рот воду – чтобы не умер раньше времени.

Но самое страшное начиналось ночью. Кокой-то господин, заметил "у этого щенка, довольно смазливая мордашка, господа офицеры будут довольны". Дани тогда не придал значения тем роковым словам. А зря. Мальчишку, ослабевшего от жажды и от палящего прямо над головой безжалостного солнца, волоком затаскивали в темный, душный, чулан. Там пьяные рожи творили с ним такое! На утро все тело болело, каждый шаг давался с трудом, а невыносимый стыд не позволял поднять глаза.

Некоторые фотографировали все это на память. Лица мучителей плясали чудовищным калейдоскопом, сливаясь в один кошмарный образ.