Аид, любимец Судьбы. Книга 2: Судьба на плечах
Шрифт:
Моим союзникам. Они все здесь, вся жалкая горстка, по пальцам пересчитать: зажимающий бок Гипнос, Гелло, Эвклей, Ахерон, перепуганный Оркус, да еще Алекто из Эриний, а сестры – на той стороне. Никто не слышит безмолвного рыка Гелло: «Пусти… помочь!» – и ответа Убийцы: «Стой, кому сказано! Всё уже кончено».
Всё уже кончено.
Я протянул руку и взял двузубец – и он впервые лег в ладонь как влитой, выковавшись из воздуха.
Потом шагнул на тот берег. Не касаясь запретных вод Стикса. Словно ручей перепрыгивал.
Устал. Еще масса дел, и давит на плечи принятый жребий, а они суются со своими бунтами, копошатся и орут – и передавить бы их всех к Хаосу, но ведь кому потом будешь приказания отдавать?
Первый десяток бросившихся на меня я безжалостно потопил в Стиксе: выплывут – умнее будут. Ринулись вперед всей кучей, думая задавить количеством – бешеное море на черную скалу посередь него…
Как просто… я – море, ты – скалы…
Прибой разбился о меня в кровавую пену, в крики бессилия и хрипы гибели, я не снисходил до того, чтобы драться. Сражаться можно с противником, эти же…
Игрушки. Часть моего жребия.
Кидающиеся на меня в тщетной попытке отстоять свою свободу, не понимая, что у них нет свободы. Разлетаются ошметками плоти, давят своих же, а лезут – отстаивать волю, которой у них нет больше.
У вас нет ее больше с тех пор, как я стиснул в кулаке мой жребий и поклялся: я удержу.
Я – Кронид. Мы держим клятвы.
Я – стержень этого мира, и щит, и замок на дверях тюрьмы, и мне все равно, что думают мир и тюрьма – я удержу. Мне не хватает моей сущности, и тяжелеет в руках двузубец, но это ничего не значит: я удержу!
Любой ценой.
Пусть даже придется завязать в узел все реки этого мира и обрушить его своды. Надо будет – сделаю.
Харон улегся мне под ноги, держась за живот. Перешагнул его – и оказался лицом к лицу с Ониром и его жезлом пророчеств и кошмаров. Слева – Геката. И – шорох крыльев наверху: это Керы, оскаленные, с протянутыми руками, с когтями…
Факел, разбрызгивая искры колдовства, летит в голову.
Окутывается зеленоватой дымкой безумия жезл Онира.
Жадно свистят крылья – сверху.
И сзади поднимает копье рука демона Эвринома, которого я, кстати, не должен видеть, раз он у меня за спиной…
Всколыхнулся воздух от чистой, необузданной мощи. Что-то встало рядом со мной. Прикрыло спину плотной хламидой мрака, завязало в узел копье Эвринома, толкнуло ободряюще: «Вместе!» – и я выбросил вперед свое оружие.
От жезла Онира не осталось пыли. Кер смяло в воздухе, изломало причудливыми углами – и они упали в поредевшую толпу мятежников, а я развернулся рывком к Гекате – теперь уже сам скалясь ей в лицо, потушив факел еще одним ударом. Что же ты, Трехтелая, у тебя ведь есть и второй? И еще какое-нибудь колдовство в запасе? Бейся же за свой мир, который так долго не знал повелителей!
Она смотрела расширенными глазами – не на меня, а на что-то за моей спиной. Сперва неверящими, потом пораженными.
Потом опустилась на колени, протянула руки и прошептала:
– Повелевай, Владыка.
Бунт словно запнулся об эти слова. Соратники глянули на Трехтелую. На меня…
Остановились в броске копья. Втянулись когти, дробно застучали клыки.
Потупились горящие яростью глаза.
– Владыка, – стоном от края и до края толпы. – Повелевай, Владыка…
И взгляды – в одну точку.
На мою опущенную руку. На двузубец, острия которого глядят вверх.
Которыми я не мог бить.
Ни рукой, ни жезлом. А я к ним и не прибегал. Рука – только тело. Жезл – только оружие…
Я ударил другим – тем, что стояло у меня за плечами, рычало из-за спины, было вокруг…
Миром. Моим миром. Моим жребием, который я держу в кулаке так легко, как держал вынутый из чаши черный камень…
Правда, этот тяжелее – немного.
– Владыка, о, Владыка Аид…
Владыка.
[1] Мусагет, «Предводитель муз», – эпитет Аполлона
[2] Дадофора – «факелоносица». Один из эпитетов Гекаты.
[3] Сотейра – «спасительница», эпитет Гекаты.
[4] Клепсидра – водяные часы.
[5] Харон – от др.-греч. «яркий».
Сказание 4. О карах, новых порядках и искусстве не вмешиваться
Я с каждым могу говорить на его языке,
Ищи меня в небе, ищи меня в темной реке.
К. Бальмонт
«Какой ты… волосы – как тьма Эреба…».
Они стекают на плечи – не желают виться, как у Зевса или дыбиться гривой, как у Посейдона. Путаные, словно пути, которые ведут в мое царство.
В них нет ни нитки седины – не хочу, чтобы снова спутывалось серебряное и черное, это – прошлое…
Венца в них нет тоже.
Владыкам не нужны глупые символы власти. Это удел мелких божков, изнывающих от тщеславия, или смертных, которые так любят побрякушки, что готовы что угодно на себя нацепить, лишь бы всему миру показать: я тут… я главный! значительный! Видали, что на моей плешивой башке? Еще у меня кольцо в носу, так что и спорить не смейте!
Владыкам хватает жребия.
Взгляда. Слова. Мира.
Венок из цветов на голове хмельного Посейдона сидел царственнее, чем на любом правителе из смертных – венец. Гелиос, забавляясь, иногда затыкал за ухо соломинку – и видно было: кто главный.
Впрочем, Гелиос не Владыка. Он хозяин. Это значит – не повелевать, а заботиться. Это значит: оставишь свою вотчину – а она без тебя не сможет. Это значит – не жребий, а дом…
Мне ни к чему знать, что это значит. Мое слово давно слетело с губ потрясенной Гекаты. Был Аид-невидимка, потом Мрачный Брат, потом Аид Угрюмый и Аид Безжалостный, и вот…
– Повелевай, Владыка…
Они готовы были лобызать мои сандалии. Смотрели голодными глазами – ну, подари же чуточку владычьего внимания! Самые умные постарались вообще сделать вид, что бежали не бунтовать, а царя своего встречать, а то, знаете ли, отлучился куда-то.
Асфоделей нарвали. Кому мешали переломанные лапы, те нахватали в пасти – под ноги мне стелить.