Чтение онлайн

А потом понимают, что они с близкими веют друг на друга холодом, что врагам нет до них никакого дела – и вот вам безумная тень, которая вообще не собирается под землю, а хочет только доказать что-то свое.

Многих придется тащить в подземелье за бесплотную шкирку, а не просто указывать им дорогу. Это значит, нужны проводники, из подземных никто не согласится, потому что у меня тут бунт на пороге, из надземных тем более никто, потому что нет дураков, которые сунулись бы в мое царство со светлой поверхности…

– Ладно, – сказал я, прерывая перепалку Гипноса и Эвклея («Заманить, говоришь?! А чем ты их сюда заманивать собрался – своего братца рожей?»). – Пусть пока летают и стенают. Все равно бесполезно. Решать буду позже.

Позже.

Слово отдалось неприятной оскоминой – осадком старого вина. В память надоедливым лучиком вползло воспоминание о Гелиосе: второй учитель никогда ничего не откладывал.

«Потому что это – тьма, понимаешь? – и ручищей по плечу – бах! – Хочешь убить – убей. Хочешь любить – люби. Хочешь брать – бери. Только не откладывай. А то мысль залежится, начнешь ее обсасывать, облизывать. Глянь – и провоняла».

И была у него еще эта мерзкая присказка…

«Позже будет поздно».

* * *

Позже… поздно…

Воды Коцита стонали это. Тени, тысячами шатаясь по иззолоченным асфоделями лугам, отчаянно вторили реке плача, и в Стигийских болотах шипели об этом черные гадюки, и в Тартаре на время сменили присказку…

О том, что «поздно» ржала даже верная четверка, бушуя в конюшнях. Кони еще и негодовали на запасную колесницу: трофейную, времен войны, тоже бронзовую и ковки тельхинов, но потяжелее старой, шире и длиннее, и на боках – Крон, глотающий младенцев.

«По-о-о-зх-х-х….» – неслось от окраин, пышущих вулканами.

– Мир сегодня в согласии, – сказала Геката. Вуаль на лице чуть колыхнулась, чаровница поправила ее: чтобы было, откуда выходить призрачному шепоту.

Богиня колдовства стояла на уступе почти вровень со мной и оглядывала мир всеми тремя телами. Левое и правое чуть серебрились в полумраке.

Болотная гадюка пристроила головку на ладонь богини. Нежилась.

– Можно было поговорить во дворце.

– К чему. Любой дом – жилище Аты-обмана. Она любит пропитывать стены. Во дворцах еще и полно рабов.

– Ата нынче не в подземном мире. Зевс пригласил ее пожить на Олимпе. И у тебя тоже есть дворец, Дадофора[2].

– Я появляюсь там редко, – смешок у Гекаты – дурман. Вяжет, лезет под кожу ядом. – Предпочитаю пещеры, храмы и перекрестки по ночам. Там больше свободных.

Голос – слабый шелест: падающие листья, или крылья ночных птиц. Гиматий обметан серебряной каймой, и луной отливают перстни на длинных пальцах.

Под острыми ногтями – темный сок, а может, кровь.

– И если тебе по вкусу дворец – почему стоишь здесь, сын Крона?

Что мне делать в этом дворце, который незачем готовить к обороне? Судов мало. Там, на поверхности, совсем недавно закончился великий потоп, учиненный Зевсом. Медный век смыло неизвестно куда, на земле – новые люди, произошли от сына Прометея, Девкалиона… Гермес, правда, хихикал, что из булыжников произошли.

А Медный век не торопится ко мне под землю. Тени этого века так и остались с медными лбами: носятся где-то во внешнем мире тысячами, новые племена запугали своими призрачными бесчинствами.

Всё дорогу в подземелье ищут, к забвению асфоделей. Проводника ждут, а проводника нет: не у Убийцы же путь спрашивать.

– Пришел посмотреть и послушать. Во дворце мало что можно увидеть.

– Тогда почему ты не надеваешь свой шлем? Мудрые сходятся во мнении, что невидимым можно увидеть и услышать больше.

– А разве мне нужно от кого-то прятаться в своей вотчине?

Неощутимый сквозняк колыхнул полупрозрачную вуаль на правом лице, давая рассмотреть острую улыбочку. Губы левого призрачного тела, издеваясь, повторили беззвучно: «В твоей вотчине?»

– Что же ты хочешь увидеть и услышать, о сын Повелителя Времени?

– Всё, что покажут и расскажут. Если ты пришла сюда рассказывать, а не смотреть.

– Рассказывать и смотреть, мне так больше нравится…

Чаровница напоследок погладила гадюку, наклонилась – и та соскользнула с руки, прошипела на прощание и уползла, не оставив следа на камнях.

– Ты слышал, что поют о Титаномахии мертвые рапсоды, сын Крона? Они поют о величии трех братьев. О последнем бое, трезубце и молнии. О ярости Гекатонхейров и дрожащих небесах. Поют ли они о трех сотнях лет поражений?

– Поражений?

– Аты здесь нет, Кронид. Мы говорим напрямик, верно ведь? Скажи мне, задумывался ли ты когда-нибудь, почему они не поют о тех трех сотнях лет? Потому что в тех битвах было мало чего величественного и героического? Потому что им не запомнился Зевс без молний? Или, может, глаза смертных таковы, что они готовы увидеть дракона в цикаде, а потом воспеть это чудовище в веках?

Я пожал плечами, глядя под ноги. В моих-то битвах и правда было маловато героизма – и хорошо, что про них не поют, только подпускают в голос дрожи, когда нужно упоминать мое имя.

– Спрашивал ли ты себя – кто вдохновляет этих певцов? Разве не Олимп? Разве не поют эти смертные то, что угодно было бы слышать богам, а почему, спрошу я? Потому что если бы они запели иначе – вам пришлось бы увидеть себя. Увидеть себя не такими, как в песнях, а такими, какие вы в озере Мнемозины. Взглянуть на себя настоящих со стороны. Хочешь ли ты услышать такую песню, сын Крона?!

Она не стала дожидаться моего ответа. Сдернула с кожаного пояска один из флаконов, примотанных к нему веревкой, встряхнула и кончиками пальцев послала в воздух радужные брызги.

Капли упали испуганными звездами, которых согнали с насиженных мест на небе. Чаровница запела: тихо, почти без слов. Грудной, низкий голос отдавался в ушах, вызывал на губах полынную горечь старых поражений, но зато и обострял зрение.

Асфоделевые луга неподалеку от входа в мир приблизились. Вылинявшая позолота подземных тюльпанов ложилась под ноги юнцу в обтрепанном хламисе. Юнец шел неведомо куда, в задумчивости дергая из подола хитона лезущие нитки и наматывая их на палец. На поясе болтался короткий меч с повытертой рукоятью, лицо было хмурым и безучастным – лицо тени юности, молодого старика, воина, живущего только войной и не знающего ничего, кроме…