Чтение онлайн

Попадались знакомые, приветствовали, интересовались, почему он сидит, и уплывали, влекомые медленным водоворотом. Танцы следовали один за другим, почти без перерыва, в зале было жарко. От мелькания лиц, шарканья подошв и всхлипываний баяна Князеву сделалось нехорошо, скучно и одиноко. Словно стеклянная стена возникла между ним и залом. Потянуло на свежий воздух. Он встал, поискал глазами Переверцевых, чтобы попрощаться. Нигде их не, было видно. Он начал пробираться к выходу и вдруг увидел их в двух шагах от себя. Они танцевали – медленно, через такт. Тамара прильнула щекой к груди мужа, положила руки ему на плечи, а он, касаясь подбородком и губами ее волос, вел бережно-бережно, и вокруг них тоже была стеклянная стена. Переверцевы праздновали свое примирение.

Князев быстро оделся и вышел, с облегчением вдыхая морозный воздух. Было не более одиннадцати, но поселок уже спал, лишь кое-где светились окна да редкие лампочки на столбах отмечали главную улицу. Домой не хотелось, дома никто не ждал. Он неторопливо шагал по пустынной укатанной дороге, следя, как по мере приближения к уличным фонарям тень его то удлинялась, то укорачивалась, то двоилась. Миновал мостик, пекарню, Первый магазин, и тут ноги сами понесли его в проулок, где вдоль пустыря стояли темные избы. В серебристом, отраженном от снега тусклом свете луны на ущербе видна была малоезженная дорога. Лениво побрехивали собаки.

Возле третьего от угла дома Князев свернул по тропинке, подошел к темным окнам. Тихо было, в доме спали. Снег под окнами лежал нетронутый, нетоптанный. Князев кинул в ближнее окно комком смерзшегося снега. Стекло звонко тинькнуло. За окном Князеву почудилось какое-то шевеление, но занавеска осталась неподвижной. Нет, не ждали, его здесь сегодня или просто не слышали. Он поднял еще комок, подержал в пальцах, но бросать не стал. Постоял, прислушиваясь, и пошел обратно.

Дом, где он жил, стоял на окраине, на самом берегу Енисея. С каждым паводком береговой обрыв приближался, но Князев прикинул, что в ближайшем пятилетии его жилищу обвал не угрожает, а загадывать дальше было незачем.

В сенях, почуяв хозяина, завозился и застучал хвостом по полу Дюк. Накануне он сбежал на собачью свадьбу, вернулся на трех лапах, и Князев его запер. «Лежать!» – крикнул он, когда Дюк попытался прошмыгнуть в кухню, и, притянув обитую войлоком дверь, накинул крючок. За сутки квартира выстыла, изо рта шел парок. Не раздеваясь, он выдвинул заслонку, открыл дверцу и поднес спичку к заранее приготовленной растопке. Через минуту в топке затрещало, загудело. Князев проломил ковшом ледок в бочке, наполнил чайник, поставил на огонь и шагнул за беленую дощатую перегородку.

Включив свет в комнате, он с внезапным неудовольствием обвел взглядом свое жилище. Продавленная кровать, грубо сколоченный стол, покрытый клеенкой; белая больничная тумбочка, на ней «Спидола» с примотанными изолентой батарейками от радиометра; самодельная этажерка, забитая книгами; вдоль стен обшарпанные вьючные ящики; на полу на всем свободном пространстве – шкура сохатого.

Он прилег, отогнув угол постели, положил на край кровати ноги в унтах. Надо бы разуться, но еще не нагрелось. Напрасно он в этих собаках в клуб ходил… Перед ним вдруг плавно засеменили в танце ножки в черных и разноцветных туфельках, в темных и светлых чулках, сухощавые и полные, стройные и не очень стройные, но одинаково быстрые, старательные, приподнявшиеся на цыпочки…

На плите зашипел, задребезжал крышкой чайник. Князев нехотя встал, заварил чай, пошуровал в печке. Заметно потеплело, запотели и начали оттаивать окна.

Он поскреб ногтем корочку льда, приблизил к стеклу лицо. Бездонный мрак, ни огонька. Он прошел обратно в комнату, включил транзистор. В Москве было девятнадцать часов тридцать минут. Сотни тысяч девушек в этот час творили перед зеркалом красоту, столько же молодых людей завязывали галстуки или жужжали электробритвами…

Князев машинально потрогал отросшую за день щетину, затем быстро разделся, выпил кружку чаю вприкуску и выключил свет. Лежал без движения, слушал, как в печке умирает пламя, как тихо потрескивают угольки и где-то лениво, с подвывом, лает собака. Раздался нарастающий рев моторов: прямо над крышей, сотрясая воздух, пронесся самолет. Он шел на набор высоты. Князев представил себе, как в салоне в откинутых мягких креслах, зачехленных белой парусиной, полулежат пассажиры, посасывают леденцы, глядят на светящееся табло, где по-русски и по-английски написано: «Не курить. Застегнуть ремни». Скоро табло погаснет, перестанет покалывать в ушах, и пассажиры погрузятся в дрему. И каждый миг быстротечного времени будет приближать их к большому городу, где допоздна светятся окна и один человек может позвонить другому по телефону, чтобы встретиться и пойти куда-нибудь…

Князев нашарил босыми ступнями комнатные туфли и зашлепал к двери. Ноги обдало холодом. Дюк свернулся на своей подстилке, подогнув под себя передние лапы и уткнувшись носом в пушистый хвост, и одним глазом косился на хозяина.

– Иди сюда, – тихо позвал Князев. – Ну, иди!

Скользнув в полуоткрытую дверь, пес радостно загарцевал в тепле. Князев прошел в комнату, указал на середину шкуры.

– Сюда иди! Ложись тут!

Дюк замешкался, вопросительно взглянул на хозяина. В кухню он еще был вхож, но в комнату…

– Иди же, дурень!

Нерешительно переступив порог, Дюк обогнул шкуру, покружился на месте и лег с краю. Князев взял его за лапы, выволок на самую середину, почесал ему грудь, за ухом, похлопал по спине. Пес притих, вытянулся, показывая светлые подпалины на животе. Но когда Князев выключил свет и лег, Дюк пружинисто, бесшумно встал, выскользнул на кухню и устроился возле входной двери.

Князев начал засыпать, уже спал, и даже сон к нему слетел, как вдруг у самой его головы негромко, дробно постучали в окно. Он сразу вскочил, с бьющимся сердцем сел на постели. Приснилось, что ли? В окно постучали еще раз, он увидел мелькнувшую за стеклом тень, включил настольную лампу и, натянув брюки, пошел открывать. Дюк загарцевал у порога. Возясь с тугим крючком, Князев услышал с улицы притворно-жалобное:

– Пустите погреться, люди добрые, моченьки нет, ручки-ножки озябли…

Он впустил свою гостью и стоял перед ней, держа ее за руки и широко, радостно улыбаясь, а она стояла перед ним – рослая, румяная с мороза, круглолицая и волоокая, с маленьким сочным ртом.

– Здравствуй, Валюша, здравствуй, моя хорошая.

– Здравствуй, Андрюша, здравствуй, мой хороший. Ну как ты тут живешь? Раздеться-то можно?

Он принял у нее шубенку, она, потянувшись зрелым сильным телом, забросила наверх вешалки шаленку и варежки, мимоходом глянула за перегородку, на раскрытую постель.

– Иду к тебе и всегда боюсь кого-то застать, аж сердце сжимается.

– Кого ж ты у меня застанешь кроме себя самой?

– Ах, Андрюшенька, может, ты и вправду не такой, как все, сключительный, как моя свекровка говорит, а? Ну, как ты живешь? Спал уже, поди? Разбудила?

Сам виноват, нечего под чужими окнами шастать. Не ты, скажешь? Больше некому, Андрюшенька, остальные гости ко мне в дверь ходят, и не по ночам, а когда положено… Сон перебил мне, а ну, думаю, и я ему перебью. Ну, здравствуй, что ли? Дай поцелую тебя. Только Дюка, Дюка прогони, я при нем стесняюсь…

Выдворенный на улицу Дюк обошел вокруг дома, оставил свои меты на всех четырех углах, сбегал к дороге и береговому обрыву, проверяя, все ли в порядке, потом вернулся к дому. Потоптался на крыльце, покружился на месте и лег, свернувшись клубком, поджав лапы и уткнув кончик носа в пушистый волчий хвост.

Меж тем в доме, на половине Князева, сна как не бывало, на кухне горел свет, в комнате, как положено, царили уютные сумерки. «Спидола» передавала эстрадную музыку. Хозяин и гостья теснились на узкой койке, он уговаривал ее: