Чтение онлайн

– Ай-яй-яй. Взрослые люди, а на работу опаздываете. Сколько вас тут? – тыча в каждого пальцем, он принялся считать. – Раз, два, три… Шишнадцать человек! Ай-яй-яй.

– Ашнадцать, – негромко поправил кто-то, но Дмитрий Дмитрич не понял насмешки. Он был несколько разочарован. В сети попалась мелкота – итээровцы младшего и среднего состава, чертежник, топограф, машинистка. Крупная рыба еще не подошла. Интерес Дмитрия Дмитрича сразу поубавился, и он скомкал продуманное заранее внушение:

– Давайте, голуби, то… условимся. На первый раз прощаю, даже фамилии не запишу. Но больше не опаздывайте. Соблюдайте трудовую дисциплину. К нарушителям применим то… административные меры. И товарищам передайте. – Дмитрий Дмитрич выдержал паузу и добавил: – Все. Идите работайте.

Надо заметить, что на камералке давно установилось собственное мнение по поводу того, что считать опозданием. Десять-пятнадцать минут – это вообще не опоздание. Полчаса – тоже не страшно, мало ли чего: может, человек откапывал дверь, может, ждал, пока привезут воду, или голова болела у человека и он зашел в буфет полечиться, а может, просто лег поздно. Словом, причин много и все уважительные. Час – это уже опоздание; когда войдешь, кто-нибудь обязательно на часы посмотрит. Ну, а полтора часа и больше – тут уж начальник партии в меру собственной деликатности попросит или потребует устное объяснение.

Князев это общее мнение разделял. Главное, чтобы отчет двигался по графику, чтобы каждый исполнитель сдавал свои главы или разделы в срок, Не успеваешь – оставайся после работы. На камералке, как и в поле, день ненормированный, но в целом геологи отрабатывали положенное время и зимой.

В тот день Князев опоздал на двадцать пять минут: зашел на почту сделать два перевода – матери в степное алтайское село и сестренке-студентке в Новосибирск – и простоял в очереди. Когда ему рассказали о случившемся (из их комнаты попались Высотин и Сонюшкин), он помрачнел. Прежнее начальство время от времени напоминало о трудовой дисциплине, но чтобы так… Однако в КЗОТе не написано, что можно опаздывать, и Князев, разрушая надежды подчиненных на его поддержку, сухо и недвусмысленно сказал:

– Значит, будем приходить вовремя. Давно пора. Мы ведь по-хорошему не понимаем.

Подчиненные переглянулись, и разговор на этом закончился.

До полудня пострадавшие и сочувствующие тихо обижались, потом решили пожаловаться главному геологу. Людвиг Арнольдович Нургис принял делегацию немедленно, рассадил всех, выслушал. Походил по кабинету – высоченный, худой, рыжеволосый, с аскетическим лицом землепроходца. Да, к сожалению, вопрос о трудовой дисциплине – больной вопрос. Опоздания и прогулы стали системой. Без хорошей дисциплины не может быть хорошей работы. Требования администрации вполне законны, он целиком их поддерживает. Конечно, Дмитрий Дмитрич поступил не совсем тактично, не посчитался с самолюбием товарищей, но…

Нургис многозначительно помолчал и добавил:

– Дмитрий Дмитрич мне не подчиняется, указывать ему я не вправе. Попробую поговорить с Арсентьевым. Обещаю поговорить. Сегодня же.

Под конец дня он действительно зашел к Арсентьеву. Николай Васильевич сказал, что уже обо всем знает и что сам чуть не попался. Улыбнувшись своей шутке, он пояснил, что Дмитрий Дмитрич иногда перегибает, хотя обижаться на него за это не следует. Натура он увлекающаяся, но человек глубоко порядочный, и если в чем-то и заблуждается, то искренне. Впрочем, Дмитрий Дмитрич при том при всем неплохой психолог. В вопросах дисциплины приказы, нотации и другие полумеры не дали бы ощутимых результатов, а этот случай поразил воображение многих. По крайней мере, теперь запомнят, что опаздывать нельзя.

Забегая вперед, надо отметить, что операция «Птицелов», как прозвали ее позже геологи, благотворно сказалась на трудовой дисциплине: опозданий стало меньше. Что до Дмитрия Дмитрича, то с ним расквитались на следующий же день.

Во дворе экспедиции, как во всех дворах Туранска и других селений в радиусе полутора тысяч километров, стояло некое дощатое сооружение – уборная на два «очка», разделенная перегородкой. В левой двери была щель, через которую просматривалась часть протоптанной в снегу тропинки. Снаружи двери закрывались на вертушки.

Получилось все случайно. Юра Сонюшкин уже застегивался, когда на тропинке промелькнул Пташнюк, за тонкой перегородкой лязгнул крючок, звякнула пряжка ремня. Сонюшкин выскользнул наружу, прикрыл за собой дверь, повернул вертушку, и тут всегда тлевшее в нем озорство, помноженное на еще не остывшую обиду, мгновенно подсказало верный ход. Сонюшкин был актером для себя. Изобразив на лице легкую задумчивость, он словно бы по рассеянности повернул и правую вертушку. Повернул и потрусил к конторе. Он знал, что поспешность его никого не должна удивить: семнадцать градусов, а он без пальто. Еще он знал, что вертушки прибиты двухсотками…

Минут пять спустя во дворе появился Князев. Ему надо было в химлабораторию. Проходя мимо уборной, он услышал доносившиеся оттуда глухие удары и чье-то сдавленное прерывистое бормотание. Он в изумлении приостановился, потом догадался, в чем дело. Подошел, повернул вертушку и едва успел отпрянуть – из распахнувшейся от мощного толчка двери косо, почти горизонтально вылетела длинная фигура, нелепо взмахнула руками и зарылась головой в сугроб.

Князев не смог сдержаться, расхохотался. Шагнул к упавшему, чтобы помочь, и опешил: Пташнюк!

Дмитрий Дмитрич, словно бы не замечая его, торопливо поднялся, коротко и очень квалифицированно выругался и быстро пошел к конторе, на ходу стряхивая с себя снег. Князев, посмеиваясь, направился в химлабораторию. А Юра Сонюшкин в это время старательно вычерчивал развертку шурфа, слушал, как Высотин и Фишман обсуждают шансы «Спартака», но в разговор не вмешивался. Время от времени губы его трогала лёгкая улыбка, и со стороны могло показаться, что он думает о чем-то приятном.

Потом было два выходных, и эта история потеряла остроту. В понедельник Дмитрий Дмитрич сидел в своем кабинете и решал различные вопросы. Несколько раз ему пришлось сходить к Арсентьеву. Проходя по темному коридору, он каждый раз миновал выстроившихся вдоль стен курцов. Он здоровался, ему небрежно отвечали и продолжали разговаривать. В полумраке трудно было различить малознакомые лица, и Дмитрию Дмитричу казалось, что он все время видит одних и тех же.

– Когда же вы то… работаете? – полушутя-полусерьезно заметил он. – Как ни пройду, все курите и курите.

– Поменьше ходите, – посоветовали ему.

На следующее утро в конторе появился электрик со стремянкой и мотком провода через плечо. Скоро в коридоре сделалось светлее, чем в комнатах. Добрейшую тетю Дашу будто подменили: стала она покрикивать на курцов, стала сгонять их с привычных мест у стеночки в тамбур, поближе к кабинету Дмитрия Дмитрича, а дверь в кабинет, если хозяин на месте, всегда демократично открыта. В такой обстановке и сигарета не в радость. Сделал несколько торопливых затяжек, кинул жирный недокурок в таз у питьевого бачка и быстрее с глаз долой на рабочее место.

Дмитрий Дмитрич ходил теперь по светлому пустынному коридору, как завоеватель во время комендантского часа, походка его была по-хозяйски уверенна, и когда с ним здоровались, он снисходительно кивал в ответ.

Праздники с их брагой, медовухой, «водярой» и спиртом, с пирогами, пельменями, свежениной, с удалой пляской, драчками, задушевными «протяжными», с ощущением, что весь мир навеселе и это никогда не кончится, – отошли.

Князев с облегчением распрощался с ними: три дня гульбы утомили его. Чужих компаний он не любил, а своя постоянная, поисковики… Спектакль, в котором участвуешь не один десяток раз. Знаешь, кто о чем будет говорить и когда, какие песни будут петь и после какой по счету рюмки, кто за кем начнет ухаживать, кто кого будет ревновать и к кому. Скучно. А не пойти – дома еще скучней. Вообще, эти праздники… Есть настроение, нет настроения – обязан веселиться. Или делать вид, по крайней мере.