Чтение онлайн

— Какая потрясающая ложь! — бросаю ее руку, надменно хмыкая.

Возможно, во мне еще плещется виски из кондитерской. Илай с Яном от выпивки отказались, поэтому все стаканы отправились в наши с Филом желудки. А, возможно, дело не в детской дозе спиртного, а в том пиздеце, который я сейчас чувствую.

— Мама не хотела лишаться ребенка, пусть и случайного, Дамиан! Это он ее заставил, понимаешь… на опасном сроке. Оттуда начались осложнения, которые привели к… — она замолкает. — А мне врали, что у нее была плановая женская операция, которая спровоцировала воспаление…

— Ну и семейка… — выдает мое эго, затыкая ее по полуслове. Не выдерживаю.

Полина вспыхивает:

— Я не оправдываю маму, Дамиан, и мне жаль папу. Это сломало его, ты сам знаешь. Когда все всплыло, он пустился в загул, пытаясь отомстить. Притащил домой какую-то женщину сразу после похорон мамы, начал пить по-черной. Он и от меня отвернулся, будто я тоже участвовала в изменах. И это больно! — она беспомощно всплескивает руками.

— Ни одному слову не верю, — сплевываю под ноги, прекрасно понимая, что, когда я спущусь с этой крыши, как прежде уже не будет.

— Я понимаю, так правда легче. Я не хотела втягивать тебя в это. Именно поэтому я ненавижу алкоголь и все, что люди творят под его действием, и считаю, что тебе нужна помощь.

— Отвяжись с этим, — рявкаю только потому, что долбанная Баженова права. Я прямо сейчас собираюсь опрокинуть в себя горючки и упасть в беспамятстве, а проснувшись, забыть об этом разговоре.

— Как знаешь. Зато теперь ты в курсе, какая хреновая у меня семья. Была. Главное, чтобы твоя была счастлива, Дами. Чтобы виноградники плодоносили, родители улыбались друг другу за ужином и совесть не мучила. А теперь уходи! — она указывает мне рукой на окно.

Отец! Нет, он бы не сделал такого…

— Уходи, я сказала! — улавливаю голос Полины будто сквозь толщу воды.

И я ухожу.

Путь до колоннады, где курят пацаны, практически не осознаю.

Помню только, как запускаю сорванный с Полининой руки фитнес-браслет в ухмыляющуюся рожу Захарова, который теперь снова двигается вместе с нами.

— Баженова — моя, — все, на что хватает сил.

— Вы встречаетесь? — Ян задает вопрос, в котором уже звучит издевательское «я же знаю, что нет».

— Подойдешь к ней еще раз — челюсть сломаю.

— Теннисной ракеткой? — ухмыляется он. — Я в нетерпении, друг мой. А пока мы с ней договорились о встрече.

— Не лезь, Захарыч, — добавляет Фил, выпуская струю дыма.

— Я предупредил, — кидаю через плечо, не имея сейчас никаких сил бороться.

Впереди меня ждет самый сложный в моей жизни разговор с отцом. Пускай он все опровергнет.

Курить и общаться я не задерживаюсь, под дождем шагая сразу к парковке.

— Брат, че опять? — меня догоняет Фил, остальным похуй.

Белорецкий в принципе на себе сконцентрирован, а с Яном у нас давно напряженка.

— Куда за руль, мы пили! — тормозит меня Абрамов. — Стоять, блядь.

Упрямо продолжаю движение, не зная, что ему ответить.

Что мой отец изменял матери? Или он и сейчас изменяет? Что он хладнокровно заставил теть Аню избавиться от ребенка? Что меня все это время обманывали? Как моя мать все еще с ним, если в курсе? Как Полина это все одна пережила?

Вопросы сгустком тошноты подкатывают к горлу, и меня выворачивает прямо на лужайку.

Фил отбирает у меня ключи от машины и куда-то тащит.

Я же достаю из кармана телефон и непослушными мокрыми пальцами набираю сообщение Полине.

– -

Естественно, выслушав мою надрывную речь об отце, Абрамов никуда меня не отпустил.

Даже звонить бате запретил, отобрав телефон, поэтому ответ от Полины на свое всклокоченное: «Я хочу увидеть тест!» я получаю только утром следующего дня.

И ответ этот — молчание.

Молчание, блядь!

Пусть Пчела заливает мне, что писем не получала, но мне знаком ее фирменный почерк под названием игнор.

— Ты в порядке? — Абрамов бухает на стол два стакана с горьким кофе.

— В обратном, — тру лицо руками, оглядывая комнату парней.

Походу, блять, пора переезжать в общежитие.

С тех пор, как Баженова здесь, отъезды в квартиру стали невозможными: то к ней тянет, то я в сопли.

— Теперь слушай сюда: если все, что рассказала Полина, правда, то отец пошлет тебя после первой же предъявы, Буш.

— Он ответит, — упрямлюсь. Наше с папой общение всегда было доверительным. Кажется…

— Ха, он столько лет скрывал залёт и аборт, и дальше будет. Ему нахрен не сдалось, чтобы ты в его личную жизнь лез, — Фил отхлебывает напиток и кривится, — поверь моему опыту. Когда мой батя новую мать решил мне представить — его отцовской вежливости хватило ровно на одну мою истерику. Затем меня послали, объяснив, что я еще сосунок, чтобы его жизни учить.

— Пиздец… — заключаю, вспоминая состояние Абрамыча после переезда деканши и Майи к ним в дом.

Тогда-то он и ушел в себя, а утешением было общение с Линой, которая сгинула в небытие.

— Так что, Буш, оставь свои детские фантазии на тему откровенных разговоров. Прощупай почву сначала.

Понимаю, что не спеша щупать почву точно не выйдет, меня разрывает на куски, а кровавые ошметки по сторонам разлетаются.

Он мне, шестнадцатилетнему пацану, запретил общаться с Полиной, зная, что это моя первая, блядь, вторая и третья любовь!

Мне кажется, я влюбился в нее еще тогда, когда при ее появлении соску выплюнул, пытаясь казаться старше и самостоятельнее.

Родители долгие годы отучить не могли, а слюнявая и беззубая малышка Баженова — справилась.

В ее присутствии мне всегда хотелось быть лучше, и в подростковом возрасте я уже точно знал, что для меня это не просто дружба семьями, не просто, блядь, общие хобби и интересы.

Я втрескался. Втрескался, и был уверен, что это взаимно, поскольку она доросла до того возраста, когда люди начинают проявлять первую романтическую симпатию друг к другу.

Пчела на пару лет младше, поэтому своего первого поцелуя мне пришлось ждать долго, и я принципиально хранил «верность». Пока друзья сосались и лобзались со сверстницами, я томился в ожидании.