Чтение онлайн

Когнитивное направление наибольшее развитие получило в США, поэтому неудивительно, что для когнитивных лингвистов доказательство собственной оригинальности (и преимущества) предполагает отталкивание от генеративной лингвистики.

Сразу бросается в глаза (и это, конечно, замечают сами представители когнитивной лингвистики), что противопоставление генеративистам затрудняется уже тем, что Хомский не раз провозглашал (генеративную) лингвистику частью когнитивной психологии, см., например, [Хомский 1972]. Более того, так называемую «хомскианскую революцию» нередко называют иначе, «второй когнитивной революцией» – хотя сам Хомский скромно замечает, что, возможно, единственной подлинной когнитивной революцией была первая, связанная с именем Галилея <...>. Наконец, надо сказать, что одним лишь размежеванием с генеративистикой цель когнитивистов не достигается, поскольку активно развивается психолингвистика, в значительной степени также ориентирующаяся на когнитивную психологию.

Приходится констатировать, что в трудах когнитивистов программные заявления, призванные разъяснить специфику подхода соответствующего направления, не всегда помогают читателю достичь необходимой ясности. Так, Р. Гиббс в статье, полемически озаглавленной «What's cognitive about cognitive linguistics?», дает такую интерпретацию: «Я бы предположил, что когнитивная лингвистика является именно таковой (а) в силу специфичности того, каким образом она использует данные других дисциплин и (б) в силу того, что она стремится к изучению специфического содержания концептуального знания человека, а не только архитектуры этого знания». Пункт (а), конечно, «разводит» когнитивистику с ортодоксальной генеративистикой (и постгенеративистикой) по той простой причине, что Хомский и его единомышленники не раз принципиально отвергали использование в лингвистике нелингвистических данных, т.е. именно данных других дисциплин <...>. Но таинственное указание на «специфичность» использования последних, видимо, намекает на отличие от других направлений, которые в противоположность генеративному не чураются данных, находящихся за пределами лингвистических формализмов, однако природа этого отличия остается абсолютно не проясненной.

Что касается пункта (б), где противопоставляется архитектура знания и его содержание (эта обращенность к внутреннему наполнению ментальных структур обычно особо акцентируется когнитивистами), то и здесь только знакомство с конкретными работами, выполненными в русле когнитивной лингвистики, отчасти помогает понять, что имеется в виду (см. ниже), сам же по себе пункт (б) едва ли намного информативнее пункта (а).

Приведем еще один пример. Л. Глайтман и М. Либерман, аннотируя содержание первого тома компендиума по когнитивным наукам, который (том) специально посвящен языку и лингвистике, выделяют, среди прочего, раздел Б.Х. Парти, в котором «вводится ключевое понятие... интенсиональности» <...>. Парти отвергает, пишут авторы, «идею, согласно которой значение слова «красный» – это его экстенсионал, т.е. множество объектов, которые являются красными..., и склоняется к идее, что значение слова «красный» – это его интенсионал, признак красноты...». Вообще говоря, сравнительные плюсы и минусы экстенсионального и интенсионального подхода к значению обсуждаются в логике и лингвистике в течение чрезвычайно длительного времени, и трудно понять, почему очередной выбор позиции в пользу интенсиональной трактовки подается как «введение ключевого (нового) понятия» и, вероятно, как один из отличительных признаков именно когнитивного направления. Сам по себе этот выбор с лингвистической точки зрения представляется вполне адекватным; именно так трактовал семантику сочетаний «определение + определяемое», рассматриваемых Парти и вслед за ней Глайтман и Либерманом, С.Д. Кацнельсон, ср.: «...призначное значение присоединяет к интенсионалу (курсив наш. – В.К.) субстанционального значения новый признак» [Кацнельсон 1972]. Не приходится говорить, что в труде С.Д. Кацнельсона данная трактовка не подавалась как нечто принципиально новое.

Несмотря на не всегда удачное «самопредставление» когнитивных лингвистов, в работах соответствующих авторов действительно можно обнаружить целый ряд интересных подходов, из которых мы кратко остановимся лишь на четырех тезисах, более или менее явно, более или менее последовательно отстаиваемых когнитивистами.

Первый тезис – это отрицание автономности языка: утверждается, что не существует собственно языковых механизмов, языковые операции (речевая деятельность) обслуживаются общекогнитивными структурами и механизмами. Можно провести параллель с артикуляторными органами и органами слуха, которые генетически предназначены для дыхания, жевания, глотания, ориентации в пространстве и целого ряда иных витальных функций, но в процессе эволюции «приспособлены» для выполнения тонко дифференцированных движений, обеспечивающих порождение звуков речи, и акустических операций, способствующих восприятию речи.

Аналогия, заметим, одновременно показывает неубедительность обсуждаемого тезиса. Даже в этом бесспорном случае мы видим, как своего рода «семиотически-культурная надстройка», складывающаяся в фило– и онтогенезе над генетически заданными структурами, приобретает существенную самостоятельность; так, при определенных речевых расстройствах больной может полностью сохранять способность воспринимать и распознавать неречевые звуки, но при этом не различать те или иные фонемы. Точно так же в собственной продукции больной может, как хорошо известно после классических работ А.Р. Лурия, сохранять способность, например, нарисовать «крестик» и «кружок» – но оказывается не в состоянии написать буквы X и О, которые физически не отличаются от соответствующих рисунков.

Существуют и более частные свидетельства относительной автономности языковых механизмов. В целом ряде экспериментов было показано, что при восприятии многозначного слова имеет место автоматическая активация всех его словарных значений (примерно так же человек, обратившийся к словарю при чтении текста, получает в свое распоряжение весь набор значений, ассоциированных с данной вокабулой – заглавным словом словарной статьи); лишь впоследствии под влиянием контекста происходит выбор «подходящего» значения и отсечение всех прочих вариантов как ситуативно неадекватных <...>.

Эти результаты, по-видимому, демонстрируют, что так называемый доступ к словарю обеспечивается автономным модулем. Чтобы охарактеризовать это важное понятие, приведем довольно длинную цитату из книги Дж. Фодора, во многом заложившего основы теории модулярности: «Модуль, среди прочего, это информационно изолированная (encapsulated) вычислительная система – механизм по получению выводов, у которого доступ к фоновой информации ограничен самими свойствами когнитивной системы, т.е. ограничен на относительно постоянной основе и относительно жестко. Модуль можно представить себе в качестве специализированного компьютера с собственной базой данных, при условии, что (а) для операций, выполняемых компьютером, привлекается только собственная база данных (плюс, конечно, характеристики входной стимуляции, действительной на данный момент) и (б) по крайней мере часть информации, доступной [другим] когнитивным процессам, не является таковой для данного модуля» [Fodor 1990].

Как можно видеть, акцент делается на относительной изолированности и специализированности модуля. Модули работают независимо, по собственным алгоритмам, в автоматическом режиме, каждый «со своим материалом», они связаны лишь «на уровне выхода». Внешняя по отношению к модулю информация, соответственно, не оказывает воздействия на его функционирование.

Модуль «когнитивно самостоятелен», таким образом, по определению – и если в составе языкового механизма обнаруживаются структуры, работающие по принципу модулей, то вряд ли естественно отказывать языку как таковому в известной когнитивной специфичности и автономности.

Второй тезис, заслуживающий внимания, – это резкое неприятие большинством когнитивистов таких фундаментальных понятий генеративной лингвистики, как глубинная структура, трансформация и, шире, языковое правило. Р. Лангакр, один из основоположников когнитивного направления, уже в своей фундаментальной монографии 1987 года настаивал на том, что к грамматике относятся только те структуры, которые засвидетельствованы в тексте (из чего, в частности, следует, что возведение поверхностной структуры типа Иван умывается к глубинной Иван умывает Ивана недействительно <...>). В то же время, если под глубинной структурой понимать, в духе так называемой стандартной теории Хомского, сводимость (или, вернее, возводимость), например, трех значений сложной структуры Дети радуются приглашению артиста к трем, соответственно, сочетаниям простых структур, то данная трактовка едва ли может вызвать серьезные возражения.

Как известно, в постгенеративной лингвистике вместо понятия глубинной структуры стали использоваться представления о d– структурах и логической форме, что мы не можем сейчас обсуждать. Что же касается трансформаций, то здесь ситуация весьма неоднозначна. Если одни когнитивисты их безоговорочно отвергают [Tomasello 1992], то другие используют вполне традиционно [Gleitman & Liberman 1995]. В самом же (пост)генеративизме, как уже упоминалось, общая тенденция заключается как раз в том, чтобы исключить трансформации из структурного описания языковых объектов.

Во многом аналогична ситуация с понятием языкового правила, где мы также можем отметить встречное движение Хомского и его последователей, с одной стороны, и когнитивных лингвистов – с другой. Уже в своей работе 1986 года Хомский высказал предположение о том, что лингвистическое описание может обойтись без использования языковых правил.

Вместе с тем, как представляется, отказ от использования понятия правила не следует принимать слишком серьезно. Хомский сам приравнивает порождающие аспекты языка к «вычислительным» – но вычисление осуществляется по соответствующей программе, и вряд ли можно противопоставить программу системе правил. В других случаях постгенеративисты вместо правил говорят о наборах «ограничений» и т.п., что также, на наш взгляд, связано скорее с терминологическими предпочтениями, нежели с существом дела.