Чтение онлайн

Я по-прежнему работал на железной дороге. В этот раз мы устроились с Ваней и Джоржом и рубили кусты на станции Горьковская, где была дача его родственников. Уже была осень, и после работы мы с Джорджом «поднимали» по корзиночке грибов и заходили к его родственникам переодеться и попить чаю с вареньем.

В сентябре приехал Пол Уинтер с группой. Мы по несколько раз ходили на его концерты в ДК им. Капранова и один раз мы пошли на вечеринку к атташе по культуре Морту Аллену, при участии музыкантов этой группы. Димка Гусев был настолько потрясен игрой перкуссиониста Гленна Велеса, что своего новорожденного сына назвал Гленном. А в «Юбилейном» целую неделю играли «UB-40» и можно было ходить сколько угодно раз. Я же сходил только на первый и последний концерты. На первом концерте перед сценой стояли дружинники и никому не давали танцевать, а на самой площадке стадиона был выставлен партер. Но уже в ходе нескольких концертов была пробита брешь, и на последнем концерте уже все танцевали, поскольку рэггей невозможно слушать сидя. Как обычно, кто-то притащил их к Бобу и состоялось торжественное раскуривание трубки Мира, так как готовясь к длительному путешествию в Россию, музыканты взяли с собой годовой запас пресной воды и травы. А очередной концерт «Аквариума» в «Рок-клубе», на который пришли музыканты «UB-40», но на котором я не был, вылился в акцию протеста. Мне сейчас не представить против чего, но Артем Троицкий, который у меня остановился, придя после концерта, был очень воодушевлен и говорил, что это было эпохальное событие.

Второй Музыкальный Ринг шёл в прямом эфире по центральному каналу телевидения и транслировался на всю страну. Многие считали его первым и единственным, так как первый шёл только по Ленинградскому каналу. И поскольку в тот момент я в группе не играл, и у меня не было телевизора, я пошел смотреть его к Людке на Перовскую, где собралась компания тех, кто не смог попасть на телевидение или просто не хотел туда идти. Несмотря на вопиющую глупость ведущей и вообще концепции самого шоу, Боб блистал красноречием и всех обаял и покорил.

Джоанна Стингрэй с сестрой Джуди развернула доселе неслыханную активность. Ей удалось раскрутить какую-то компанию, и привезти полный комплект аппаратуры для «Рок-клуба» – пульт «Yamaha», обработку, микрофоны и прочее. А также несколько гитар для дружков музыкантов. От друзей у неё не было отбоя, так как каждый мечтал получить в подарок заморскую игрушку. Но, в один прекрасный момент, за эту активность ей отказали в визе, и свадьба с Юрой чуть не расстроилась. Поводом к этому послужила миротворческая акция, на которую она решилась. Нелегальным образом она вывезла из России записи нескольких групп и на собственные средства выпустила двойной альбом «Red Wave», в который включила песни «Алисы», «Кино», «Странных игр» и «Аквариума». Одну копию она послала Рейгану, другую Горбачеву, сопроводив это заявлением, что то, что не могут достичь политиканы на дипломатическом уровне, с успехом получается у рок-музыкантов обеих стран. В результате чего Горбачев спросил у своих советников: «Какой такой „Аквариум“? Почему у них нет пластинки?» И Министерство культуры дало директиву фирме «Мелодия» в срочном порядке выпустить пластинку этой группы, дабы создать иллюзию того, что пластинки этих групп давно выпущены и продаются. Времени на новую запись не было, и решено было составить её из записей, сделанных Тропиллой. Боб взялся за оформление и, как всегда, немного поторопился. Вместо того, чтобы поместить хорошую фотографию группы, музыкантов которой никто никогда не видел в лицо, он решил сделать коллаж по типу «Револьвера». В результате чего на обложке появилось дерево, что само по себе неплохо, но на обратной стороне, на черном фоне поместили огромную аннотацию Вознесенского и крохотные фотографии неведомо кого, даже люди хорошо знавшие «Аквариум», не могли никого там опознать. Эпитеты, которыми Вознесенский наградил Боба, типа: «по хорошему худой и с улыбкой фавна», до сих пор имеют хождение. Говорят, что пластинка была издана тиражом в полтора миллиона, который весь был продан. Проверить эти цифры невозможно. Но группа не получила ни копейки. Даже авторских экземпляров. Пользуясь своими старыми связями на «Мелодии», я смог купить несколько коробок пластинок, так чтобы всем не пришлось стоять в очереди за собственными пластинками. Мне сейчас трудно вспомнить, какой она получилась, с тех пор я её ни разу не слышал, и у меня не сохранилось ни одного экземпляра.

Джоанне, наконец, разрешили въезд в страну, и они с Юрой сыграли пышную свадьбу в ресторане «Фортецция», в Петропавловской крепости, на которой были абсолютно все представители рок-общественности. На следующий день, в Клубе им. 1 Мая на проспекте Карла Маркса, состоялся концерт, в котором участвовали молодожены и их друзья.

У Пети Трощенкова был приятель Валера Сорокин, с которым он учился в музыкальном училище. Одно время они вместе снимали квартиру, и мы время от времени там с ним виделись. Потом он женился и переехал по соседству со мной. Он стал приходить ко мне в гости, и мы быстро подружились. Я имел очень сильное влияние на людей и в то время не видел в этом большой опасности. Ко мне постоянно приходили гости, иногда даже малознакомые люди. Я от этого уставал, но при этом меня тащило. Это был самый суетный, но одновременно и очень важный период в моей жизни. Валера, в свою очередь, познакомил меня с Сережей Щураковым, который ко мне очень привязался. Я охотно с ними общался, и мы часами могли говорить о чём угодно, я никогда не испытывал неловкости от отсутствия темы беседы. Но во всём этом был сильный перекос.

Мы постоянно виделись со Славкой, и, конечно же, я был в курсе всех событий, связанных с «Аквариумом». Естественно, в наших разговорах часто всплывала тема моего участия или не участия в группе. И вот как-то осенью, когда «Аквариум» должен был играть четыре концерта в «Юбилейном», Славка стал подначивать меня, чтобы я непременно присоединился к группе. Я не знаю, репетировала ли перед этим группа, но я заявился накануне концерта прямо в «Юбилейный», где должна была состояться тарификационная комиссия. Нам никогда не приходилось участвовать в концертах такого масштаба, и для того, чтобы нам можно было заплатить какие-то деньги, собрали эту комиссию, и нам определили ставки по восемнадцать рублей за концерт. Бобу, как автору музыки, положили тридцать шесть. Как тогда казалось, это была маленькая победа и взятие очередного рубежа. «Аквариум» был первой группой «Рок-клуба», которая выходила на уровень стадионного концерта. Билеты на эти концерты были проданы мгновенно, и нам сразу же предложили сыграть ещё четыре. Таким образом, в течение нескольких дней, было продано пятьдесят шесть тысяч билетов. «Аквариум» в то время был не самой танцевальной группой и, наверное, совсем не обязательно танцевать, но если люди хотят это делать, то нельзя этому препятствовать. Но на каждом концерте перед сценой стояли дружинники, которые, как и на концерте «UB-40», никому не давали танцевать. Это очень сильно мешало и, когда на третьем концерте прямо перед сценой, они стали винтить Славкину подругу Ирину, я подошел к микрофону и сказал, чтобы люди в красных повязках оставили её в покое и не мешали музыкантам играть. Они отпустили Ирину, но это вызвало гнев Боба и всех остальных. После концерта ко мне подлетела Борина мама Людмила Харитоновна и спросила, какое я имею право портить Борину карьеру? Я чувствовал себя абсолютно правым, сказал все, что я думаю по поводу его карьеры и всего остального, и, что если группу не устраивает такой персонаж как я, то я легко могу в такой группе не играть. На выходе на меня набросился майор милиции, вероятно ответственный за порядок, и сказал, что мне ещё придется ответить за эту выходку. Я и ему сказал, что мне плевать на то, что все они по этому поводу думают. Я послал всех и на следующий концерт не пришёл. Но именно на этот концерт я впервые пригласил своего брата Алексея, и получилось так, что он пошел, а меня там не оказалось. У Славки собиралась компания моих единомышленников, которые считали меня абсолютно правым. Когда речь зашла о гонорарах за концерты в «Юбилейном», советом группы было решено заплатить мне за участие во всех концертах, хотя я участвовал всего в трех концертах из восьми. Я был расстроган благородством своих коллег, но в группу не вернулся.

Страсти улеглись и глубокой осенью ко мне неожиданно заехал Боб с предложением записать альбом памяти Сиши. У меня не нашлось подходящих аргументов, почему бы я не стал этого делать, и я согласился. Он сказал, что хорошо было бы разыскать скрипача, который бы смог сыграть песни, в которых раньше играл Сиша. И уже совсем зимой, идя по улице Желябова, я натолкнулся на Рюшу, который брел в валенках и тулупе. Впрочем, может быть в валенках был я? Но это не важно. Я пригласил его на чашечку чая, и через неделю мы уже репетировали у меня дома. В это же время вышел на волю Ваня Воропаев, который тут же заявился к Бобу и сообщил ему о готовности вступить в бой. По привычке, Боб тут же пригласил его играть в группе. Таким образом у нас образовалась струнная группа. Что в идее было ничего себе, но на практике оказалось куда не так интересно. Как всегда, звук дома бывал очень хорош. Нам оставалось только сыгрываться. Аранжировки делались без каких-либо канонов, по наитию, как правило методом слоеного пирога. Иногда это было симпатично, но, когда я это слушал, то я видел все огрехи. И мой уровень игры был не самым ощутимым уязвимым местом. Когда же «Аквариуму» предложили сыграть концерты в «Октябрьском», Боб решил сыграть акустику в таком составе. Эти концерты задумывались, как совместные выступления с Камерным оркестром под управлением Равиля Мартынова. И к этим концертам композитор Леня Десятников сделал оркестровку «Колыбельной» и «Охоты на единорога». Это было симпатично, но во время репетиции Боб сразу отверг версию «Охоты на единорога». Мне же она очень понравилась. К сожалению это не было записано, и очень немногие могли это слышать. Когда же на репетиции «Колыбельной» дело дошло до соединения оркестра с нами, из этого ничего не получилось, и решили оставить одного Боба с оркестром. Это было интересно, но очень пафосно. И вообще концерты были на редкость пошлыми. Это напоминало наш опыт, когда мы вписались в концерт «Барды и рок-музыка». По замыслу режиссера в первом отделении оркестр играл Баха и Перголези, что само по себе неплохо, но для аудитории, которая пришла явно на нас, это было на уровне ликбеза. Во втором отделении играли мы, что какое-то время катило под настроение, созданное оркестром. Ко второй половине нашего выступления, когда об оркестре уже подзабыли, и наконец появлялась какая-то жизнь, он вдруг снова появлялся, завешенный прозрачным занавесом, и звучала «Колыбельная». Поскольку мы в этой песне не играем, то очень хотелось куда-нибудь убежать, но мы вынуждены были сидеть на сцене. Публика утирала слезы умиления и зажигала огни. Это было сигналом к тому, что тинэйджеры бежали к сцене, и тут мы играли «Железнодорожную воду». Расстроганные тринадцатилетние девочки в тельняшках визжали от восторга и осаждали сцену. Это было неагрессивно, но страшновато. Пожалуй самым естественным было отношение Вани Воропаева. Во время всей этой чопорной возни он полулежал на стуле и в тех песнях, в которых не играл, бренчал что-то на альте, как на мандолине, и тем самым вносил элемент здорового идиотизма.

Но самое страшное начиналось на простых концертах. Первое время Ваня ещё как-то сдерживался и играл примерно то, на чем мы останавливались на репетициях дома. Но через некоторое время ему становилось скучно, и он начинал импровизировать или играть сам с собой. И некоторые песни, которые были сделаны достаточно изящно, превращались в полный хаос. Как ни странно, Рюша тоже оказался подвержен этой болезни, правда с другим оттенком. Вероятно это болезнь всех виртуозов, они не умеют играть мало. Он смотрел Боре в рот и ждал его отмашки, и в момент так называемого проигрыша они с Ваней срывались и начинали играть наперегонки. И так почти каждая песня превращалась в соло для двух скрипок с оркестром. Больше всего это напоминало какую-то цыганскую или молдавскую свадьбу. Они играли, ни на что не обращая внимания, а на меня тем более. Боб их всегда хвалил, и они просто светились от счастья. Но особенно страшно это было на электрических концертах, когда приходил ничего не подозревавший Саша Ляпин, и, когда он готовился к своему гитарному соло, вдруг врывались безумные скрипачи. Иногда Саша громко матерился и просто бросал гитару. Это я и называю митьковским влиянием. Когда у музыкантов группы перестал отсутствовать самоконтроль, а единственному человеку, который этот контроль мог взять на себя, было всё равно. Ваня вернулся к своему излюбленному занятию, вообще на все забил и стал играть сам с собой. В итоге, в один прекрасный момент он внезапно исчез и уехал в Коломну играть с группой «Адо».

Погиб Саша Башлачев. Мы не успели толком узнать друг друга. И я не могу сказать, что успел охватить масштаб его таланта. Безусловно он был незаурядный поэт и писал прекрасные песни. Но тот фарс, который устроили в связи с его кончиной, несколько закрывает от меня правильный ракурс на его творчество. Это было уродливое время, и кого-то нужно было поднять на щит. Но мне кажется, что по жизни он меньше всех подходил на ту роль, которая ему была уготована. Людей нужно помнить и наверное его будут помнить дольше других, но тот масштаб, который приняли акции в память о нём, был явно преувеличен.

Наверное в это время началась самая позорная страница в истории группы «Аквариум», со времени эпопеи с Осетинским. Вероятно это неизбежно, когда группа достигает определенного статуса и выходит на уровень ширпотреба, там оказывается всегда упрятана ловушка. Тяга Боба к истэблишменту столкнула Боба с режиссером Сергеём Соловьевым, который предложил ему написать музыку к фильму «Асса». Мы были в Москве с концертами и как обычно тусовались у Сашки, когда Боб вернулся со встречи с Соловьевым и притащил сценарий фильма. Мы все его читали, и я не увидел ни одной отвечающей моим эстетическим запросам мысли. Все каким-то образом должно было быть искусственно привязано к песням «Аквариума». И ладно бы к песням, а то к «Аквариуму», как таковому. Я понимаю Африку и группу «Кино». Они были значительно моложе нас, и эта тинэйждерская романтика наверное действительно была им близка. Но «Аквариум» был из другого времени, с другой историей и другой эстетикой. Боба сломало то, что Соловьев предложил ему написать музыку к фильму, и это затронуло его композиторские амбиции, к тому же он получал реальный гонорар. Мы все очень уважали Боба и ценили его песни, и он действительно стал мастером в написании таковых. Но писание музыки – это, по-моему, нечто другое, тут же оно просто сводилось к издаванию звуков. Как правило страшилок, нагнетания жути в какой-то драматический момент. Собственно же музыка заключалась в том, что мы все загонялись в студию, и Боб садился за пульт и предлагал нам что-нибудь играть. Кто-то начинал наигрывать какой-нибудь риф или ход, и остальные начинали подхватывать. В общем это походило на обыкновенный джем. Потом он смотрел подходит это по характеру эпизода или нет. Затем бралось несколько песен из «Треугольника», которые вставлялись в фильм по типу видео-клипа. У меня нет претензий к Соловьеву, он делал абсолютно свое дело, и то, что он мимоходом переехал Боба, а заодно и всех нас, это уже так – издержки жанра. Хотя с точки зрения картинки все было красиво. И, пожалуй, самым удачным был видеоряд к самой позорной и затасканной песне «Город».

Эта песня произвела неизгладимое впечатление на Боба еще в период театра Горошевского, когда её блестяще исполнял Леня Тихомиров в спектакле «Сид». Там она была абсолютно гармонична, но постепенно Боб умудрился сделать из неё образчик пошлости, когда припрятанная к концу концерта она извлекалась на свет, вызывая умиление у самой непредвзятой публики. А публика к этому времени изменилась настолько, что вызывала рвоту. Никто не заметил, как постепенно произошла подмена. Подмена аудитории, подмена друзей. Куда-то подевались все те люди, что несколько лет назад составляли круг «Аквариума», в те годы, когда Боб с гордостью декларировал, что «Аквариум» это не группа, а образ жизни. В чем теперь заключался этот образ жизни?

С годами я пришел к странному заключению, что, когда откровение допускается к творчеству, оно меняет знак полярности такового, постепенно его опошляет. Меня всегда поражали «Beatles», когда я их увидел (по телевизору или по видео, это не важно) – они были абсолютно бесстрастны. Любую песню, которую они пели, они не перегружали эмоциями. И когда ты слушаешь, то эти эмоции возникают у тебя. И для меня это ключ. Поэтому мне вообще нравится английская поп-музыка, она холодная и точная. Там, где есть элементы театра, есть холодная рассудочная актёрская игра, а не откровение, которое есть в музыке «соул».