Чтение онлайн

Если средневековье еще не определилось, что оно подразумевает под государством, то оно, подобно энциклопедисту VII века Исидору Севильскому, знало, что нация определяется общим происхождением и общим языком. Юг справедливо считали себя нацией, поскольку язык ок не был региональным наречием. Он образовал собственную группу в знаменитой классификации языков Данте, сохранив более тесные связи с латынью, чем другие языки, включая кастильский и французский, словарный запас которых был частично германским. Те, кто говорил на языке ок, обычно не понимали французского, как, например, лейтенант королевского бальи в Альби, который в 1228 году упомянул о печати с надписью на "французском или каком-то другом иностранном языке"; или как Папа Иоанн XXII столетие спустя, который родился в Каоре, получил образование в Орлеане и правил в Авиньоне, но, тем не менее, не смог прочитать письмо, которое король написал ему на французском языке. Тем не менее, язык oк — это почти вымерший язык, исчезновение которого началось задолго до того, как французское правительство в XVI веке проявило нетерпимость к другим языкам и сохранило ее впоследствии. Лейтенант бальи, не умеющий читать по-французски, был при всем том чиновником французского короля. Брат Людовика IX Карл Анжуйский, как король Сицилии, настаивал на том, чтобы его итальянские чиновники использовали французский язык, но, как граф Прованса, он не возражал, что они говорили на языке ок и писали на латыни. Латынь оставалась на Юге языком администрации даже после того, как королевская канцелярия в Париже отказалась от нее в пользу французского. Но при всей языковой терпимости французских правителей средневековья, их язык естественным образом навязывал себя конкурирующим языкам, которым не хватало литераторов и многословных чиновников, чтобы придать им значимость и жизненную силу. Французский язык был языком влияния и богатства. Большинство населения, не стремившееся ни к тому, ни к другому, могло игнорировать его, но честолюбивые люди нет. Когда в 1303 году умер епископ Вивье Альдеберт, он выразил в своем завещании негодование своего консервативного поколения по поводу жеманства хорошо воспитанных молодых людей, которые говорили между собой на французском или овернском; его же наследники должны были говорить на "языке, на котором я говорил с рождения и мой отец до меня". Но его битва была уже проиграна. На другом конце Юга Гастон Феб, граф Фуа, успешно противостоял чиновникам французского короля, но пользовался их языком. Он писал молитвы и руководства по охоте на французском языке, и, по словам Фруассара, любил говорить "не по-гасконски, а по-французски". Снобизм был более весомым стимулом, чем политика.

Высокая готическая архитектура Иль-де-Франс проявилась на Юге в соборе Клермон-Феррана, строительство которого началось в 1248 году после того, как епископ вернулся домой под сильным впечатлением после своего посвящения в парижской Сент-Шапель. Его архитектор, Жан Дешам, продолжил дело строительством собора в Нарбоне, а его сын, возможно, отвечал за возведение собора в Родезе. Несомненно, французская церковная архитектура в любом случае завоевала бы Лангедок, как она завоевала остальную Европу без помощи крестоносных армий. Юг всегда ощущала влияние севера. Но ему почти нечего было предложить взамен кроме некоторых региональных особенностей, таких как предпочтение боковых капелл перед нефами и нелюбовь к летящим контрфорсам, напоминание о более древней романской традиции. Единственным по-настоящему оригинальным шедевром был укрепленный собор Альби, но он был слишком сильно обязан обстоятельствам своего создания, чтобы оказать влияние на север, где рутьеры не терроризировали соборные города, а инквизиторов не нужно было защищать от толп убийц. Скульптура южных церквей была либо вырезана в чисто северной идиоме, либо с бесплодной верностью следовала романским мотивам, которые в XI и XII веках были лучшим вкладом Юга в историю культуры Франции. В городских садах Тарба находится реконструированный клуатр с капителями XIV века, скопированными с церкви Сен-Севе-де-Рюстан. Их стиль на столетие старше Альбигойского крестового похода. Наряду с такими удручающими памятниками утраченной жизненной силы, редкие свидетельства свежей средиземноморской традиции очень малочисленны.

Слишком легко считать границы национальных государств предопределенными, а их политическую историю — неустанным маршем к их достижению. "Естественные" границы, которые Ришелье определил для Франции в XVII веке, санкционировали наступления французских армий и проявление того чувства исторической общности, которое свойственно французам. Тем не менее, в XII веке Центральный массив был политической и культурной границей более важной, чем Пиренеи. Правда, Лангедок юридически являлся фьефом французской короны, но в свое время так же было и с Испанской маркой, которую Барселонский дом превратил в мощную и независимую монархию. Пиренеи могли казаться грозным естественным барьером, но прибрежная дорога и Средиземное море были лучшими путями, чем те, что соединяли Тулузу с Парижем. По ним перемещались деньги, на которые каталонская династия купила оммаж Транкавелей в 1067 году, а архитекторы, построили в Таррагоне масштабную копию цистерцианского монастыря Фонфруда. Южная Франция принадлежала к тому же миру, что и Каталония, миру, который был далек от Франции Филиппа II Августа и Людовика IX. Большая ее часть уже находилась под властью Барселонского дома, и если социальная дезинтеграция должна была бросить оставшуюся часть в руки иностранной державы, то в конце XII века, должно быть, казалось вероятным, что этой державой будет Каталония.

Однако случилось так, что каталонцы потеряли обширные земли, которые они ранее приобрели на Юге, а также надежду на захват новых. Конец Тулузского дома оказался не более чем мимолетным моментом в экспансии французской монархии на Юг, которая после 1249 года продолжалась более века. Последний каталонский граф Прованса был кузеном короля Арагона, но он управлял своими владениями как независимым государством, а когда он умер в 1245 году, его единственная наследница была быстро выдана замуж за брата французского короля, Карла Анжуйского. Каталонцы сделали все возможное, чтобы предотвратить этот катастрофический союз, и даже попытались похитить невесту. Но попытка оказалась неудачной, и Карл занял свои новые владения армией юристов, чтобы создать централизованное государство из массы запутанных феодальных прав, тем эффективным способом, который Капетинги сделали традиционным на севере. Любопытная судьба была у самого Прованса. Завоевание Карлом Анжуйским южной Италии, завершившееся в 1268 году на поле битвы при Тальякоццо, превратило его во французский филиал итальянского королевства, связь которого с французской короной становилась все более отдаленной с каждым новым поколением его правителей. Французским королям пришлось ждать до конца XV века, чтобы окончательно присоединить Прованс к своим владениям. В Лангедоке им повезло больше. Альфонс де Пуатье умер в 1271 году от болезни, поразившей его во время последнего крестового похода Людовика IX, а его жена последовала за ним в могилу через три дня после этого. Их брак был бездетным, и их наследником стал король Филипп III Французский.

Каталонцы же признали свое поражение. По Корбейскому договору 1258 года Хайме Арагонский отказался от всех своих притязаний в Лангедоке и Провансе, а Людовик IX, в свою очередь, признал его сувереном того, что когда-то было Испанской маркой. Монпелье, Руссильон и Сердань остались в руках королей Арагона, которые присоединили их к Балеарским островам, образовав своеобразное зависимое от Арагона государство, известное как королевство Майорка. Монпелье был куплен Францией в 1349 году, но Руссильон оставался испанской провинцией, пока не был уступлен по договору Людовику XIV в XVII веке. Если амбициозные бароны и арагонские короли время от времени мечтали восстановить былые союзы, их усилия ни к чему не привели. В 1275 году виконт Нарбона задумал выгнать французов с помощью кастильцев, а тридцать лет спустя Каркассон хотел перейти по власть инфанта Майорки; но эти попытки даже среди южан считались скорее смешными, чем опасными. Отец инфанта публично ударил его за это по уху.

Условия стали совсем иными, когда Юг в очередной раз попала под власть строгого и воинствующего религиозного течения. Кальвинизм XVI века пустил корни в регионах, которые в XIII веке были оплотом катаров, но произошло это после того, как Лангедок в течение трех веков управлялся одной из самых централизованных европейских монархий. Французский протестантизм был по сути религией буржуазии, но, как и у катаров, у него было достаточно сторонников среди аристократов, чтобы собрать армию из мелких дворян, которых тяжелое экономическое положение подтолкнуло к восстанию. Маленькие города, стены которых были разрушены во время Альбигойского крестового похода и Столетней войны, вновь стали ареной борьбы соперничающих вероучений. Религиозные войны XVI века были частью более широкого конфликта, плодом напряженности, которая выходила далеко за рамки проблем одной французской провинции. Они ставят занимательную проблему исторической преемственности. Но если и существовала, как считают некоторые историки, связь между ересями XIII и XVI веков, то скорее всего ее обеспечили вальденсы. Катары же давно исчезли без следа.

A. Религиозные трактаты

Все письменное наследие французских катаров погибло от рук инквизиции. Но сохранился ритуал на провансальском языке (L. Cledat, Le nouveau testament traduit au xiiie siecle suivi d'un rituel cathare, 1887); и замечательный трактат, написанный в Италии, Livre des deux principes, ed. C. Thou-zellier, 1973. Католические труды по опровержению встречаются чаще и, несмотря на их очевидную предвзятость, чрезвычайно показательны. Наиболее важными из них являются Peter the Venerable, Contra Petrobrusianos‚ ed. J. Fearns, 1968; Alan of Lille, De fide catholica contra hereticos, Migne Patr. Lat.‚ vol. ccx; Durand of Huesca, Lib. Contra Manichaeos, ed. C. Thouzellier, 1964, и произведения итальянских писателей, основанные на их собственном (возможно, нетипичном) опыте, Moneta of Cremona, Adv. hereticos et Valdenses, ed. T. A. Ricchini, 1743, Rainer Sacchoni, Summa de Caiharisy ed. A. Dondaine in Un traite neo-manicheen, 1939, pp. 64–78, и Anselm of Alexandria, Tractatus de hereticis, ed. A. Dondaine, Arch. Fratr. Praedic., xx. 1950. Bernard Gui, Practica Inquisitionis, ed. C. Douais, 1886, это работа опытного инквизитора, написанная в 1321–2 гг.

B. Нарративные источники

Хроники редко упоминают Лангедок до 1204 года. Кроме случайных (и подозрительных) упоминаний в английских хрониках, единственным стоящим источником является GEOFFREY DE VIGEOIS, Chron., ed. P. Labbe in Nov. Bibl. Manuscr., vol. ii, 1657, pp. 279–342, гасконца и неуемного сплетника, к рассказам которого следует относиться с осторожностью. Некоторые авторы-современники касаются анархии и распространения катаризма, см. в частности St. Bernard, Ep. 241, Migne Patr. Lat.‚ vol. clxxxii, cols. 454–6; Geoffrey of Auxerre in ibid. vol. clxxxv, col. 414; abp. of Narbonne in Bouquet, Rec. Hist. Fr., vol. xvi, pp. 159–60; и Raymond V in ibid. vol. xiii, p. 140.

Начиная с 1204 года источники полны и чрезвычайно хорошо информированы. Официальным хронистом крестового похода был PETER OF VAUX-DE-CERNAY, Historia Albigensis, ed. P. Guebin and E. Lyon, 3 vols., 1926–39. Пьер был цистерцианцем из Во-де-Серне в лесу Рамбуйе, прибывшим в Лангедок в 1212 году, когда его дядя стал епископом Каркассона, и оставался там в течение почти семи последующих лет. Большая часть его хроники - это рассказы очевидцев, а остальное основано на документах, которые он читал, или на воспоминаниях других участников, которых он хорошо знал. Это произведение бескомпромиссного фанатика, наполненное раболепным преклонением перед Симоном де Монфором и истеричными оскорблениями в адрес Раймунда VI. Время от времени Пьер приоткрывает завесу над неудобными истинами. Он был крайне чувствителен к любым предположениям о том, что Церковь разделилась в своем отношении к войне, и скрывает сомнения, которые сам Иннокентий III выражал по этому поводу. Но Пьер, которому не исполнилось и двадцати, когда он приехал на Юг, был слишком наивен, чтобы намеренно искажать историю. Мошенничество и насилие, совершаемые во имя веры, становились славными делами, и он не пытался скрыть ни того, ни другого. Всякий раз, когда его рассказ можно сверить с документальными источниками, он почти всегда оказывается верным. The CHANSON DE LA CROISADE ALBIGE-OISE, ed. E. Martin-Chabot, 3 vols., 1931–61, эпическая поэма из 9.578 строк на провансальском языке. Первая треть книги принадлежит перу Гийома Тудельского, наваррского священника, который много лет жил в Монтобане и писал под покровительством Бодуэна Тулузского. Он был посредственным поэтом, но честным и тщательным хронистом, относительно свободным от предвзятости. Он был твердым католиком, но возмущался вторжением северян и считал, что Церковь цинично обошлась с Раймундом VI. Его анонимный продолжатель, доведший поэму до 1219 года, писал стихом более высокого уровня, но ему не хватало объективности Гийома. То немногое, что он рассказывает о себе, позволяет предположить, что он был светским человеком из Тулузы, возможно, юристом, и, вероятно, состоял на службе у молодого Раймунда. Он был страстным приверженцем Юга, и на его рассказ о событиях в лагере крестоносцев нельзя положиться. Но он присутствовал на Латеранском Соборе и при осаде Бокера и Тулузы и описывает их с живостью и вниманием к деталям, которые не встречаются ни в одном другом источнике. Прозаическая версия XIV века (Vaissete, vol. viii, cols. 1-206) восполняет некоторые лакуны в единственной рукописи CHANSON DE LA CROISADE ALBIGE-OISE, но в остальном мало что добавляет. WILLIAM OF PUY-LAURENS, Chronica, ed. G. Beyssier in Troisieme melange d'histoire du moyen age, Bibl, de la Fac. des Lettres de Paris fasc. 18, 1904, pp. 85–175, краткая, эпизодическая и более поздняя. Он написал основную часть своей хроники в глубокой старости, примерно после 1250 года, и память на даты и места иногда его подводит. Но он был знаком со многими действующими лицами, будучи секретарем Фолькета Тулузского и Раймунда VII, а затем нотариусом инквизиции. Как и Гийом Тудельский, он был католиком, но при этом верным сторонником Тулузского дома. Его труд наполнен откровенными выдумками, рассказанными ему старшими товарищами, участвовавшими в крестовом походе.

WILLIAM PELHISSON, Chronica, ed. C. Douais in Les sources de l'hist. de l'Inquisition, 1881. Автор - доминиканец из Тулузы, принимавший личное участие в становлении инквизиции в 1230-х годах и написавший краткий, но яркий рассказ о злоключениях ее основателей.

Многие европейские хронисты упоминают о крестовом походе, а некоторые из них добавляют имена и даты, отсутствующие у местных. Наиболее полезными являются официальные хроники Филиппа-Августа RIGORD, Chron., and WILLIAM THE BRETON, Philippide, both ed. H-F. Delaborde, 1882–5; ALBERIC OF TROIS-FONTAINES, Chron., Mon. Germ. Hist., Scr. vol. xviii; ROBERT OF AUXERRE, Chron., ibid. vol. xxvi. Мемуары JAMES OF ARAGON (Libre del feyts … del rey Jacme, ed. Aquilo y Fuster, 1878) поздний, но единственный надежный испанский источник о кампании при Мюре, CAESARIUS OF HEISTERBACH, Dialogus Miraculorum, ed. J. Strange, 2 vols., 1851, рассказывает красочные, но неправдоподобные истории, в том числе "Убейте их всех...". HISTOIRE DES DUCS DE NORMANDIE (c. 1220?) ed. F. Michel, 1840, описывает деяния Савари де Молеона. Лучший рассказ северянина о крестовом походе Людовика VIII - это CHRONICON TURONENSIS in Bouquet, Rec. Hist. Fr. vol. xviii; NICHOLAS DE BRAI, Gesta Lodovici VIII in ibid. (интересный, но ненадежный); и PHILIPPE MOUSKES, Chronique Rimee, ed. Reiffenberg, vol. ii, 1838 является важным отголоском королевской пропаганды. ROGER OF WENDOVER, Flores Historiarum, vol. ii, ed. H. Luard, 1887, английский хронист вероятно, надежен в вопросах английской политики, но его рассказ об осаде Авиньона окрашен его возмутительными франкофобскими выпадами.

C. Документальные источники

Записи инквизиции сохранились частично. Они были составлены после 1234 года, но касаются вопросов, относящихся к последним годам XII века, и являются лучшим свидетельством не только теологии церкви катаров, но и ее тайного существования во время гонений, последовавших за крестовым походом. Их можно найти в рукописных копиях XVIII века в Bibl. Nat. (Paris), Coll. Doat, vols xxi — xxxvii, и в Bibl. Mun. Toulouse MS. 609. Некоторые отрывки напечатаны в C. Douais, Documents pour servir a l'histoire de l'Inquisition dans le Languedoc, 2 vols, 1900, и в G. Koch, Frauenfrage und Ketzertum, 1962, pp. 186–200. Время от времени епископы также выполняли функции инквизиторов, но единственные епископальные записи, проливающие свет на ересь в этот период, принадлежат Жаку Фурнье, епископу Памье (ум. 1325), в книге Le Registre d'Inquisition de Jacques Fournier, ed. J. Duvernoy, 3 vols, 1965.