Чтение онлайн

Монсегюр был не последним убежищем катаров, павшим перед католиками (Керибюс располагавшийся на вершине скалы в Фенуйедах продержался до 1255 года). Но его падение стало катастрофой для угасающей Церкви катаров, поскольку только непокорность Монсегюра позволила совершенным южного Лангедока служить своим общинам после того, как местная знать их покинула. После 1244 года катары постепенно перестали быть Церковью с последовательной доктриной и иерархией управления. Многие из ее лидеров умерли, а их общины превратились в изолированные, автономные ячейки. После 1246 года ни в Тулузене, ни в Альбижуа не было слышно о катарских епископах, а число совершенных неуклонно сокращалось. Во второй половине XIII века consolamentum применялся редко. Верующие еще оставались, но их убеждения, когда они представали перед инквизицией, были все более запутанными, а некоторые не слышали проповедей совершенных в течение многих лет до своего ареста. За подчинением Раймунда VII Церкви в 1243 году последовал период особенно сильных преследований, в ходе которых катары лишились тех покровителей из дворянства, которые у них еще оставались. К тому времени, когда Альфонс де Пуатье после смерти Раймунда в 1249 году завладел Лангедоком, мелкое дворянство смирилось с тем, что победа католической Церкви необратима. Среди толп, собравшихся в Тулузе и Муассаке, чтобы принести присягу верности французским комиссарам, было много тех, чьи предки поддерживали Церковь катаров в самые мрачные годы войны Симона де Монфора. Транкавель, дважды не сумев вернуть свое наследство силой, объявил о своем подчинении короне в апреле 1247 года в церкви Сан-Феликс в Безье. Людовик IX назначил ему пенсию в размере 600 ливров в год, а в следующем году он оказался среди соратников короля в Египте. Так же поступил и Оливье де Терм, который сражался рядом с Транкавелем при Каркассоне в 1240 году, но в 1248 году командовал арбалетчиками Людовика с храбростью, которую признали Жуанвиль и Иннокентий IV; он умер в 1275 году, оставив большую часть своего состояния Церкви. Эти резкие перемены преданности были симптомами более широкого движения к покорности и конформизму среди внуков бурного поколения южных дворян.

То меньшинство, которое держалось за свою веру, было вынуждено исповедовать ее в пещерах, лесах и кладовых. Более предприимчивые бежали в Каталонию, где инквизиция существовала лишь номинально, или в Италию, где она была неэффективна. Пьер Бовиль, один из заговорщиков Авиньоне, бежал в Ломбардию в 1245 году и встречал колонии изгнанных катаров везде, куда бы он ни отправился. В Кони колония еретиков из Тулузы проводила службы в кладовой лавки кожевника; бывший дьякон Тулузы возглавлял другую общину в Пьяченце, а его бывший епископ спокойно жил в Кремоне. Бовиль прожил тридцать лет среди этих эмигрантов, пока в 1277 году не вернулся в Тулузу навестить своего сына и не был немедленно арестован инквизицией. По крайней мере, он был избавлен от зрелища парализованной от уныния и упадка Церкви катаров, чему во многом способствовало бегство ее лидеров за границу. Верующий из Орьяка, который считал эмигрантов трусами и дезертирами, считал, что "как мы спасемся, если не сможем получить consolamentum от их рук?" "Неужели это будет продолжаться вечно, это преследование совершенных?" — спросил другой на собрании верующих в кладовой лавки в Сорезе, один из которых позже повторил это замечание инквизиторам.

Эта агония не могла продолжаться долго. Тулузская инквизиция более или менее завершила свою работу к смерти Альфонса де Пуатье в 1271 году, а в 1279 году она неофициально приостановила свою деятельность. Другие трибуналы, в Альби и Каркассоне, продолжали действовать, но далеко не все их жертвы были катарами. Некоторые из них были просто политическими противниками инквизиции, существование которой становилось самоцелью. Из двадцати пяти выдающихся горожан, арестованных в Альби в 1299 году, вряд ли более одного были катарами. Бернард Делисье, францисканский монах, чья длительная вражда с инквизицией стоила ему свободы в 1319 году, несомненно, был полностью ортодоксом. Истинные катары все еще встречались в южных горных районах Лангедока. Здесь странствующий совершенный Пьер Отье ускользал от инквизиторов с 1298 года, когда он прибыл из Италии, до 1309 года, когда его схватили возле Кастельнодари. Но ни один совершенный не попадал в руки инквизиции после Гийома Белибаста, который был сожжен инквизитором Памье в 1321 году. Он укрывался в Каталонии, но агент-провокатор заманил его в Тирвию, каталонское владение графа Фуа, где его ожидал инквизитор. Оказалось, что даже он придерживался каких-то невнятных и эксцентричных убеждений, которые свидетельствуют, даже лучше, чем обстоятельства его ареста, об упадке религии, последним мучеником которой он был. Инквизиторы же обратили свое внимание на другие проявления непокорности католической Церкви: на колдовство, вальденсов, евреев-отступников и спиритуалистов-францисканцев — эксцентричную периферию христианской жизни, которую Лангедок разделил со всеми другими частями Европы.

Примирение Раймунда с Церковью избавило его от жалкого конца своего отца. Когда граф умер в Мийо в сентябре 1249 года, в последний путь его провожали пять епископов, а его тело в сопровождении длинной вереницы скорбящих и чиновников везли на барже по долине реки Тарн, через Тулузен и Ажене к месту временного упокоения в монастыре Паравис. Он был похоронен весной следующего года в аббатстве Фонтевро в долине Луары, усыпальнице Плантагенетов. В течение многих лет его надгробное изваяние находилось рядом с изваяниями его деда Генриха II и его шурина Ричарда Львиное Сердце, напоминая о том, что принцы являются сыновьями не только своих отцов, но и матерей. Фонтевро, как и Тулуза, перешел в руки французской королевской семьи, поэтому с обоими городами следовало обращаться как с трофеями завоевателей. В 1638 году аббатиса Жанна-Батиста де Бурбон, дочь другого французского короля, приказала убрать останки Раймунда, чтобы освободить место для строительных работ в хорах. Что касается Тулузы, то она превратилась во второстепенную провинциальную столицу и стала одним из малоизвестным королевских городов, иногда становившимся второстепенным фактором в политических расчетах парижской монархии. Земли Раймунда, в соответствии с Парижским договором, унаследовали его дочь Жанна и ее муж, брат короля Альфонс де Пуатье. Во момент смерти Раймунда оба супруга находились в Египте, но из Парижа были посланы уполномоченные, чтобы от их имени вступить во владение графством. В 1240 году большая часть Лангедока стихийно восстала в поддержку лишенного наследства Транкавеля, и власть короны на Юге была близка к ликвидации. Но год смерти Раймунда прошел спокойно.

Альфонс де Пуатье резко отличался от своего предшественника. Внешне он был весьма невыразителен: ему было девятнадцать лет, когда он стал графом Тулузским, он был довольно хрупкого телосложения, близоруким и периодически страдал от приступов паралича — результат заболевания, перенесенного в Египте. Альфонсу не нравилось путешествовать, и Лангедок он посещал не часто. Кроме скоротечной поездки по своим владениям в 1251 году и еще одной в 1269-70 годах, он почти все свое время проводил в огромном особняке, который он построил для себя в Париже, и в различных загородных поместьях Иль-де-Франс. Но его власть ощутимо присутствовала на Юге, даже если сам он там не появлялся. Из Парижа он направлял нескончаемый поток писем и инструкций своим агентам в провинции, которые применяли их с энергией, непривычной и, во многих случаях, неприятной для местного населения. Его чиновники, как и королевские, управлявшие восточным Лангедоком с 1226 года, делали свое дело хорошо, а их методы отражали скупость и авторитарный характер их господина. Они были достаточно влиятельны, чтобы игнорировать привилегии и иммунитеты, которые поколения горожан добились от слабеющего Тулузского дома. Консульство Бокера, которое Раймунд VI признал в 1217 году, королевским сенешалем было сразу же упразднено. Ним лишился половины своих консулов и права избирать другую половину. Оба города управлялись непосредственно короной, но в своем собственном секторе Лангедока Альфонс де Пуатье был столь же нетерпим к общинному самоуправлению. Он требовал для себя права облагать горожан Тулузы налогом и назначать их консулов. Его преемник, Филипп III, превратил город, не покорившийся Симону де Монфору, в пассивную олигархию, управляемую консулами, которые выбирались путем смешения кооптации и королевских назначений.

В отличие от Симона де Монфора, Людовик IX и его брат не предпринимали попыток колонизировать Юг северянами. Многим файдитам были возвращены их владения либо по договору 1229 года, либо по королевскому пожалованию впоследствии. Но более тонкие преобразования лишили их многого из того, что они отвоевали. Король часто сохранял за собой их замки и связанную с ними власть над округой. К северо-западу от Нима, на краю нагорья Жеводан, находились сеньории Андюз, Сов и Сомьер, принадлежавшие семье, которая правила ими на протяжении веков. Пьер-Бернард де Сов женился на дочери Раймунда VI и когда-то питал надежды на наследование его владений. Но его сын потерял большую часть своих земель, присоединившись к злополучному восстанию Раймунда VII в 1242 году. Он остался с пенсией от короны в 600 ливров в год и частично разрушенным замком Рокдюр для проживания. Его доход, вероятно, был таким же большим, как и прежде, но он лишился всей прежней власти. Низины, соединявшие Ле-Пюи с Безье и Каркассоном, были слишком важны, чтобы оставить их весьма ненадежному южному барону. Королевские сенешали из Бокера весь остаток XIII века, терпеливо накапливали юридические права в этом районе путем сочетания удачи, запугивания и юридического сутяжничества, что было характерно для их деятельности во всем Лангедоке. Право взимать пошлины, защищать купцов, чеканить деньги, рассматривать жалобы в суде, ремонтировать дороги с помощью местных рабочих — все это были выгодные привилегии и основа для дальнейших посягательств на власть уцелевших феодалов региона. Именно это было сутью королевской власти в XIII веке, а не пышные мероприятия, которыми более слабые монархи пускали пыль в глаза своим подданным.

Если сеньорам де Сов сопротивляться королевской власти было трудно, то более бедным людям это было просто невозможно. Фьефы, которые столетиями дробились по завещанию между наследниками на мозаику крошечных семейных владений, были задавлены обрушившимся бременем королевских налогов. Семья, владевшая половиной города Альес, стала свидетелем того, как ее богатство и власть неуклонно урезаются чиновниками, которые управляли другой половиной от имени короля. В 1240 году семья состояла из шателены, ее матери и малолетнего сына. Их юрисдикция была упразднена, замки конфискованы или разрушены, подданные обложены налогами, а сами они неоднократно представали перед различными судами и в конце концов были изгнаны из своего дома. Все это произошло менее чем за четверть века. В других местах процесс шел медленнее, но результат был тот же. Графы Комменжа, Фуа и сеньоры де Бо уцелели, но гораздо более многочисленный класс шателенов и мелких сеньоров, представителей лучших и худших черт исчезнувшей цивилизации Лангедока, почти полностью исчез, пополнив ряды тех деклассированных рыцарей, которым граф Прованса запретил позорить свой статус занимаясь обработкой собственных полей.

Однако этих людей уничтожили не Альфонс де Пуатье и не Людовик IX. Им позволили уничтожить самих себя и не позволили возместить потери разбойным путем. Новые правители Юга были более терпимы к особенностям южного общества, чем Симон де Монфор, и, за исключением тех случаев, когда их политические интересы были под угрозой, они обычно придерживались подхода своих предшественников. Их чиновники часто, но не всегда, были северянами, и предприимчивые уроженцы Юга, такие как Сикар д'Аламан, все еще могли сделать состояние на королевской службе, как они делали это при Раймунде. Правовые нормы Юга сохранялось в целости и сохранности до Революции и даже распространились на соседние регионы, такие как Ажене. Авторитарные положения римского права понравились некоторым преемникам Людовика IX, особенно Филиппу IV Красивому, при котором в число самых влиятельных советников входили юристы обучавшиеся в университете Монпелье, такие как Пьер Флот и Гийом де Ногаре. Это было своеобразным ответным вторжением южан на север, которое далеко не приветствовалось погрязшим в снобизме и консерватизме старым правящим классом.

Людовик IX и Альфонс де Пуатье оба инициировали всестороннее расследования проступков своих чиновников, и тот факт, что отчеты сохранились в таком большом количестве, очернил их репутацию больше, чем они того заслуживали. Шателена из Альеса могла быть права, а могла и не быть, считая, что сенешаль преследовал ее, потому что она отвергала его ухаживания. Насколько ее случай был типичным, мы не знаем. Но правление Альфонса де Пуатье было, безусловно, лучше, чем правление династии Раймундов, и, вероятно, лучше, чем все, что последовало за ним до эпохи интендантов XVIII века. Тот факт, что самая неспокойная из всех французских провинций безропотно подчинилась французскому господству, говорит о том, что по крайней мере большинство из ее жителей считали столетие мира справедливой платой за потерю политической автономии. Вторая половина XIII века стала периодом беспрецедентного процветания Лангедока. Нарбонский собор, церковь-крепость в Альби и доминиканский монастырь в Тулузе стали памятниками нового богатства, а также возврата к религиозной ортодоксии, который ему сопутствовал. Быстро растущее население ввело в оборот значительную часть заброшенных сельскохозяйственных земель и породило целый ряд новых городов, не имеющих аналогов в истории градостроительства. Их все еще можно лицезреть, а их названия напоминают об атмосфере оптимизма, в которой они были основаны — Гренада, Корд, Пави, Болонь. В долгосрочной перспективе будущее Лангедока должно было стать затяжной историей экономического упадка. Но живших тогда людей можно простить за то, что они не смогли этого предвидеть. Черная смерть и Столетняя война оказались для них гораздо более разрушительными, чем Альбигойский крестовый поход, и если Лангедок к концу Средневековья превратился в нищую глушь, то вольные рутьеры Эдуарда III несут за это большую ответственность, чем крестоносцы Симона де Монфора.

Культурное влияние крестового похода — более трудноразрешимая проблема. Оно, конечно, было меньше, чем влияние нормандского завоевания Англии в XI веке или даже анжуйского завоевания Сицилии в XIII веке. Но тогда французы безжалостно колонизировали Англию и были изгнаны с Сицилии. Ни того, ни другого в Лангедоке не произошло. Бесспорно, что на Юге накануне крестового похода существовала самостоятельная цивилизация. Эта цивилизация уже находилась в упадке, но ее упадок не должен был быть необратимым, как не должно было быть неизбежным, то что плодородие XII века сменилось бесплодием XIV. Крестовый поход и его последствия уничтожили мелкое дворянство, которое покровительствовало трубадурам. Он переместил центр управления Югом в Париж. После него те талантливые люди, что еще оставались, пошли по дороге к богатству и влиянию, которая вела на юг в Каталонию и на север в Иль-де-Франс. Трубадур Пейре Карденаль зарабатывал на жизнь при дворе короля Хайме Арагонского. Гийом Фигейра, портной из Тулузы, который писал песни полные непреодолимой ненависти к церковникам крестового похода, закончил свою жизнь в северной Италии среди воров, проституток и мытарей. Искатели удачи отправились на север, как Гийом де Ногаре, юрист из Сен-Феликс-де-Караман, который стал самым влиятельным министром Филиппа Красивого, несмотря на подозрение в ереси, запятнавшее его родителей.

Альбигойский крестовый поход стал вехой в культурном объединении Франции. Но были и другие вехи, некоторые из них более глубокие и более жестокие по своим последствиям, чем насилие Симона де Монфора: появление печатного станка, удушающий застой, навязанный французским провинциям Версалем Людовика XIV, строительство железных дорог, унылое единообразие современного строительства и интенсивного сельского хозяйства. Это было медленное, без драматизма, преобразование, но его начало, тем не менее, важно тем, что прошло практически незамеченным современниками. Лангедок Альфонса де Пуатье все еще был совершенно не похож на Францию Людовика IX, но процесс ассимиляции уже начался. Цивилизация Франции становилась цивилизацией ее северных провинций, а ее региональные особенности — многими вариациями северной культуры.