Чтение онлайн

Однако авиньонцы спасли Раймунда VII от гибели, несмотря на предательство его собственных вассалов. Дворяне Лангедока непрерывным потоком прибывали в лагерь Людовика с изъявлением покорности, больше похожим на раболепие. Сикар де Пюилоран, бывший файдит, который сражался против Симона де Монфора при Кастельнодари и защищал Тулузу от самого Людовика в 1219 году, теперь заявил, что был "опьянен восторгом" от прибытия короля. Он был "готов валялся в грязи, чтобы поцеловать палец ноги Вашего славного Величества. Мы омываем Ваши ноги нашими слезами, славный господин, и мы жаждем привилегии быть принятыми в качестве рабов под Вашу королевскую мантию". Подобные выражения позволяют лучше оценить численность армии Людовика, чем расчеты хронистов-современников или генералов XIX века. Большая часть Лангедока покорилась еще до падения Авиньона. Ним готовился к сопротивлению, но фактически сдался в начале июня. Молодой граф Комменжа, сын самого верного союзника Раймунда, обещал предоставить все свои войска в распоряжение короля. К потоку перебежчиков попытался присоединиться даже Журден де Кабаре, но он имел несчастье попасть в руки Раймунда, когда направлялся лично приветствовать Людовика, и провел оставшиеся два года своей жизни в тюрьме. Эти люди были сломлены внезапным возобновлением войны после двух лет относительного мира. Они не были готовы снова стать файдитами, и даже если бы они ими стали, их вассалы, вероятно, покинули бы их. Гарнизон Каркассона сдал крепость в июне, несмотря на упреки Роже-Бернарда де Фуа, который держал ее как опекун молодого Транкавеля. Покинутому своими людьми, Роже-Бернарду пришлось последовать их примеру. Он прибыл в лагерь Людовика в Авиньоне, предложил своего сына в качестве заложника и оставался с королевской армией до конца осады; но Людовик не принял его покорности, и граф бежал так ничего и не добившись.

Поход Людовика по Лангедоку был триумфальным. Арно-Амори, теперь уже очень старый и несколько смягчившийся человек, ехал впереди армии, принимая капитуляции. Короля чествовали в Безье и Каркассоне, а в Памье приветствовали мясом, хлебом и вином, присланным епископом Тулузы. Сопротивление испарилось. Граф Фуа оставался в Лиму до конца сентября, а Раймунд VII, хотя его передвижения невозможно точно проследить, похоже, затворился в Тулузе. Людовик привез осадные машины из Авиньона с намерением осадить Тулузу, но приближение зимы (это был конец октября) заставило его передумать, и осада была отложена до весны. После чего он отправился в Памье, где собралась ассамблея прелатов и баронов, чтобы рассмотреть вопрос об управлении завоеванными территориями. Людовик назначил сенешаля для Бокера и, вероятно, еще одного сенешаля для Каркассона. Под их началом иерархия чиновников должна была управлять обширными землями, которые Людовик конфисковал у новых файдитов, и обеспечивать соблюдение десятков тривиальных юридических прав, которые все вместе составляли основу королевской власти. В последних числах октября королевская армия двинулась на север, проходя мимо Кастельнодари и Лавора — полей сражений, на которых Симон де Монфор заложил реальные основы капетингского правления.

Людовик стал первым королем из своей династии, который вошел в Лангедок в качестве завоевателя. Пропагандисты, увидевшие в битве при Бувине первые плоды патриотизма, который был французским, а не региональным, не позволили этому триумфу остаться незамеченным. В напыщенных стихах придворного поэта Людовика, Николя де Бре, король стал "возрожденным Александром", превращение столь же грубое, как и то, которое словами Расина сделало героев "Илиады" элегантными придворными. Проводились параллели и с Карлом Великим. Легендарные исполнители сhanson de geste служили рупорами королевской пропаганды во многих частях Франции и были особенно уместны в регионе, где воспоминания о Карле Великом были единственной эмоциональной связью с Иль-де-Франс, откуда прибыл Людовик. В тридцати милях от Авиньона находился знаменитый римский некрополь Алискамп, где, по преданию, Карл Великий похоронил пэров Франции и героев Ронсеваля. Если самая знаменитая жертва осады Авиньона, граф де Сен-Поль, был похоронен там, как утверждает один современник, то этот поток эмоций, возможно, исходил не только из уст льстецов и литераторов. Сам Людовик прекрасно понимал, что оставил не более чем тонкий слой льда, чтобы успокоить бушующее политическое море, но у него было твердое намерение вернуться на Юг весной. Вопрос о том, выдержало бы его королевство напряжение еще одной крупной кампании, третьей за три года, остается открытым. Как и реальный Александр, Людовик умер на пике своих достижений. Он был уже очень болен, когда покинул Альби в конце октября, и умер 8 ноября в Монпансье в Оверни, от чрезмерного целомудрия, как считал Гийом Пюилоранский, а более вероятно — от дизентерии. Осада Авиньона сильно подорвала его хрупкое здоровье, и горожане, продержавшись три месяца, возможно, оказали Раймунду VII большую услугу, чем считали.

Наследником Людовика стал двенадцатилетний ребенок, Людовик IX, власть же от его имени осуществляли королева-мать Бланка Кастильская и легат Романо Франджипани. Достижения столетия эффективного королевского правления были внезапно подорваны чередой баронских заговоров. Правительство защищалось с поразительным и неожиданным успехом, но ценой больших потерь. Лангедок пришлось временно отодвинуть на второй план. Корона была представлена там горсткой чиновников и военным губернатором, Юмбером де Боже, с отрядом из 500 рыцарей. Юмбер был молодым человеком выдающейся храбрости и способностей, который начал свою выдающуюся карьеру на королевской службе. Но на Юге ему неизбежно пришлось обороняться. Неразумное решение Людовика отвергнуть покорность графа Фуа вынудило Роже-Бернарда заключить тесный союз с Раймундом VII, первым плодом которого стало взятие Отрива через несколько недель после смерти короля. К весне 1227 года поместный Собор, собравшийся в Нарбоне, сетовал на запустение многочисленных городов, которые сдались Людовику VIII во время паники предыдущего года. В ответ Юмбер осадил Лабесед в Лораге и предал смерти большую часть его гарнизона. Но, несмотря на отдельные успехи, королевские войска были вынуждены уступать позиции в течение следующих двух лет. В 1228 году произошла катастрофическая весенняя кампания, ознаменовавшаяся потерей Кастельсарразена и поражением французов, понесших большие потери.

Тем не менее, именно Раймунд, а не Юмбер, подал прошение о мире, и у этого решения были веские причины. Имея в резерве мощь Капетингской монархии, французы могли позволить себе проиграть сражение, в отличие от Симона де Монфора, который всегда знал, что одно серьезное поражение может смести с лица земли его династию, лишенную на Юге корней. Юмбер де Боже удерживал долины рек Рона и Од, включая Каркассон, который был практически неприступен. Его армия была небольшой, но не меньше, чем у Симона де Монфора, а потери восполнялись постоянным притоком новых людей с севера. К тому же Юмбер восполнял политической хваткой то, чего не мог достичь оружием. Если он не мог захватить города Раймунда, то мог, по крайней мере, причинить страдания и разрушения их жителям, которые становились все более утомленными войной и склонными к мятежу. В Тулузе методично разрушали пригороды и в четвертый раз за пятнадцать лет выкорчевали виноградники, чем Юмбер де Боже не спеша занимался все лето 1228 года. Время было на его стороне. Всем становилось ясно, что рано или поздно, корона в Лангедоке одержит верх, как и во всех других частях Франции.

Некоторые из ведущих капитанов Раймунда думали именно так; один из них, Оливер де Терм, перешел на сторону французов в ноябре. Его взоры, как и взоры Раймунда, были обращены на север, где Бланка Кастильская проявила себя как выдающаяся правительница, а перспектива хаоса в королевстве не оправдалась. Восстание знатных баронов, которое усердно поддерживали англичане, было легко подавлено, и возможность новой королевской экспедиции в Лангедок уже нельзя было исключать. Новый Папа, Григорий IX, призывал к этому с июня 1228 года. Он обратился с прямым призывом к нескольким французским дворянам и уже договорился с цистерцианцами о проповеди крестового похода. Именно в такой угрожающей атмосфере оказался аббат Грансельва, когда в ноябре 1228 года прибыл к королевскому двору с предложением о капитуляции от Раймунда VII. Граф заявил, что "всем сердцем желает вернуться в лоно Церкви и на службу к своему господину королю". В начале следующего месяца было объявлено перемирие, а большинство заинтересованных лиц собрались в Мо, к востоку от Парижа, чтобы обсудить условия заключения мира.

Переговоры продолжались в Мо и Париже более трех месяцев. Результат показал, что упорство Раймунда в сопротивлении было не напрасным, так как условия, хотя и унизительные для него лично, были, безусловно, более благоприятными, чем те, которые предложил бы ему Людовик VIII. Раймунд остался графом Тулузы, но фактически был низведен до статуса пожизненного владельца. Его единственный ребенок, Жанна, была обручена с девятилетним братом короля, Альфонсом де Пуатье, и после смерти Раймунда его владения должны были перейти к их потомству, независимо от прав любой мужской линии Тулузского дома. Княжество значительно уменьшилось в размерах. Все его восточные провинции были присоединены к французской короне, включая большую часть обширных владений Раймунда в долине Роны. Маркизат Прованс был передан Церкви (которая владела им до 1234 года). Транкавелей лишили наследства второй раз за поколение, а их небольшое государство, бывшее когда-то занозой в боку Тулузского дома, также перешло к Капетингам. Раймунду досталась большая часть епархии Тулузы и северное Альбижуа вместе с Керси, Руэргом и Ажене — примерно половина державы, которой Раймунд VI правил в 1209 году.

Современники считали эти условия суровыми, как, несомненно, и предполагалось. Гийом Пюилоранский считал, что они вряд ли могли быть хуже, если бы Раймунд был захвачен в бою. Но суровость была скорее кажущейся, чем реальной. Большая часть территории, которую сдал Раймунд, входила в состав владений Транкавелей, и как таковая никогда не подчинялась его предкам более чем номинально. В действительности, окончательное устранение Транкавелей, вероятно, только усилило власть Тулузского дома в тех владениях, которые за ним остались. По сути, территориальные потери Раймунда составили Ним, Бокер и Сен-Жиль, а также несколько богатых и важных территорий на правом берегу Роны. С файдитами обошлись мягко. Тем, кто не был еретиком, было разрешено вернуться в свои фьефы, и многие так и поступили. Даже графу Фуа, который не смог добиться от Людовика VIII никаких приемлемых условий, было позволено сохранить почти все свое графство, за исключением замка Фуа и двух других, которые были временно переданы королю в обмен на пенсию в 1.000 марок в год.

Церковь никому не мстила в течение двадцати лет исключительно в интересах французской монархии. Договор предписывал Раймунду вернуть все, что, в соответствии с обвинениями, было отнято у духовенства, хотя это право собственности часто было предметом настоящих юридических баталий. Граф должен был выплатить Церкви компенсацию в размере 10.000 серебряных марок и потратить 4.000 марок на одаривание религиозных орденов для спасения своей души. Еще 4.000 марок должны были пойти на основание университета в Тулузе для защиты религиозной ортодоксии. У ортодоксии должны были быть другие защитники, кроме профессоров, которых аббат Грансельва был послан набирать в Париже. Первые статьи договора обязывали Раймунда разыскивать и наказывать еретиков в соответствии с предписаниями Церкви, что было зародышем той инквизиции, которой предстояло найти в Раймунде такого находчивого противника в течение следующих двух десятилетий. Папский легат, несомненно, был уверен, что угрожающая близость представителей короля в Каркассоне обеспечит выполнение этих обещаний, и чтобы сделать угрозу более реальной, Раймунда практически лишили возможности защищать свое графство от вторжения. Тулуза и тридцать других городов должны были лишиться своих стен и рвов. В действительности, в Тулузе разрушение укреплений началось немедленно, а двадцать горожан были взяты в заложники и отправлены в Париж как залог хорошего поведения их соседей.

Оставалось еще личное унижение Раймунда, которое уже давно было одной из главных военных целей Церкви. 12 апреля 1229 года, через два дня после подписания окончательного проекта договора в Париже, Раймунд явился в одной рубашке перед строящимся фасадом собора Нотр-Дам, чтобы попросить отпущения грехов у легата. Среди зрителей этого действа был и молодой король, Людовик IX, новый архиепископ Нарбона (Арно-Амори уже умер) и Фолькет, епископ Тулузы, единственный участник, переживший бурю от первого раската грома в 1207 году до ее постепенного рассеивания более двадцати лет спустя. После акта примирения граф был временно заключен в Лувр, пока королевские чиновники овладевали восточным Лангедоком и везли из Каркассона девятилетнюю Жанну Тулузскую, возможно, самое важное из всех приобретений короны в 1229 году. Через нее французские короли должны были получить в свои руки последние оставшиеся владения ее династии. Ее помолвка с Альфонсом де Пуатье, которая была отпразднована в Мортте в июне, должна была доставить Романо Франджипани немалое удовольствие. Он уже давно пришел к выводу, что Лангедок будет католическим только тогда, когда он будет находиться в королевских руках, и будущее должно было подтвердить его суждение. Альбигойский крестовый поход закончился, хотя ересь не была уничтожена. Этим должна была заняться инквизиция.

Крестовый поход пережил своих зачинателей. Раймунд VI, Симон де Монфор, Иннокентий III, Арно-Амори были мертвы, а из других инициаторов кризиса только Фолькет Тулузский дожил до его последних мгновений. Поколению, выросшему в условиях непрерывной войны, нужно было напомнить, что крестовый поход когда-то имел и другие цели. Провозглашая его в марте 1208 года, Иннокентий велел южному духовенству "ухаживать за семенами, которые посеял легат-мученик, и питать их проповедью слова". Оптимистичные слова Папы остались официальной политикой Церкви, о чем не переставали заявлять последующие Соборы южных епископов. Но на практике их декларации мало что значили. В самом начале войны духовенство бросилось в активную проповедническую кампанию. Даже Арно-Амори, который "страстно желал смерти еретиков", вместе с Фолькетом Тулузским отправился в проповедническое турне по Ажене в первые месяцы 1210 года. Но жители сравнивали его проповеди с гудением пчел, и попытка больше не повторялась. После 1210 года от проповеди отказались все, кроме Фолькета, Святого Доминика и горстки цистерцианцев. Из них только Святой Доминик произвел заметное впечатление на катаров. "Когда он проповедовал, — вспоминал один из его слушателей, — его чувства были настолько сильны, что он разражался слезами, передавая свои эмоции всей аудитории; я никогда не слышал человека, чьи слова могли бы привлечь столь многих к покаянию". Последователи Доминика к 1214 году превратились в сплоченную группу, когда Симон де Монфор подарил им доходы от недавно завоеванного города Косней. Год спустя другой сеньор предоставил им три небольших рядом стоящих дома в Тулузе, под сенью замка Нарбоне в южном квартале города. Сам Доминик уехал менее чем через шесть месяцев, чтобы сыграть более значимую роль в Италии и северной Франции. Но его последователи продолжили начатую им деятельность и покрыли Лангедок своими приорствами за одно поколение.