Алеет Восток
Шрифт:
То, что я оказался советским гражданином, сыграло решающую роль в моей дальнейшей судьбе. Меня отпустили! Даже камеру вернули, отобрав кассету. Что стало, после всех предъявленных мне обвинений, приятной неожиданностью. Мне даже было жаль их: фанатичные поклонники публичных казней лишились кульминации – спектакля «Повешение американского шпиона»! Только переводчицы, нашей студентки, я больше не увидел.
Прощальный банкет проходил в лучшем по тем временам ресторане столицы Синьцзян-Уйгурского автономного района – города Урумчи. Профессор Се Зичу, пользуясь случаем, пригласил на наши проводы всех достойных людей. А их набралось человек пятьдесят. Сотрудники Института гляциологии. Жены сотрудников. Друзья сотрудников. Сотрудники их друзей… и так далее. Столь пышные и многолюдные проводы вызвали у нас легкую оторопь. А ларчик просто открывался! Поскольку мы были официальной делегацией, то и прием оплачивался из казны. И здесь можно было развернуться.
Вечер удался! Четырехэтажный ресторан был хорош. Залы были разделены не стенами, а камышовыми перегородками. Местная традиция!
Групповое фото. Участники Международной конференции по климату. Здесь одним рестораном не обойдешься!
Кухня была прекрасна. Китайские изыски из мяса, овощей, рыбы и всего остального, что только плавает, ползает, прыгает, летает и шевелится на этой грешной земле, было на нашем столе. Народ ел и пил не стесняясь – за все было заплачено! И часа через два его потянуло к прекрасному. Захотелось попеть. И было с чего. Запивалась эта, на наш взгляд, замечательная китайская кухня таким же замечательным, на китайский взгляд, напитком, – рисовой водкой. Верхом этого алкогольного изыска было присутствие в бутылке заспиртованной змеи. Наливалась эта гремучая смесь, по местным обычаям, в рюмочки с наперсток величиной, грамм десять. После долгих тостов содержимое попадало в рот, обжигало язык, оставляя после себя вкус паленой резины и запах анисовых капель.
Киргизскую делегацию, привыкшую к благородному вкусу «Столичной», изготовленной по рецепту от Дмитрия Ивановича Менделеева, сей китайский напиток даже не взбодрил. Мы пребывали в пограничном состоянии.
Но местное сообщество уже было близко к мечте любого приличного буддиста, то есть, к состоянию наивысшего блаженства – нирване.
Сначала китайцы спели какую-то народную китайскую песню, а затем решили преподнести нам сюрприз.
Поскольку большинство из присутствующих уважаемых ученых обучались в лучших университетах Союза, то на приличном русском языке они ностальгически затянули «Подмосковные вечера».
Мы включились в этот импровизированный хор. Не грузины, конечно, чувствовалось отсутствие репетиций и спевки, но получилось душевно и для нас патриотично.
Затем образовалась неловкая пауза. Мы поняли, что нужно чем-то отвечать. Из нашей компании Александр Николаевич Еропунов умел только руководить и писать правильные доклады, Коля Щетников был геологом и мог писать научные статьи, Валера Денисов был прекрасным тренером по альпинизму и хорошо рассказывал анекдоты. Из кандидатов в солисты оставался только я, поскольку имел начальное музыкальное образование и даже знал ноты. Вот тут-то и взорвалась музыкально-литературная бомба по имени «Алеет восток!», заложенная во мне моим другом, а также другом китайского народа – Женькой Котловым. Хотя не последнюю роль сыграла и зловредная китайская анисовка, пропитанная змеиным ядом.
Пьют и поют гости. Танцуют профессионалы
– Уважаемые дамы и господа! Я тоже знаю одну китайскую песню и думаю, она будет для вас сюрпризом, – начал я свое выступление, встав со стула.
В наступившей внимательной тишине я со старанием затянул заклинание от Женьки Котлова:
– Дон фан хун, та ян шен – то есть «алеет восток…»
И остановился. Потому, что вдруг почувствовал, что тишина из внимательной превратилась в гробовую. Весь зал напрягся. В воздухе я ощутил такое напряжение, словно перед разрядом молнии. И тут до меня дошло, что время то сейчас лихое, переменное. Культурная революция закончилась, и учитель Мао не в фаворе, но хунвейбины еще сильны. А новые власти не полностью овладели ситуацией. И понял я, что уйти своими ногами из этого ресторана могу только во главе шайки революционеров, размахивающих цитатниками Мао, и как герой. В противном случае придется мне уехать в белых подштанниках на грузовике в сопровождении солдат к элегантной виселице на стадионе. Ни то ни другое не вызвало у меня положительных эмоций. Волосы на голове зашевелились от волнения, пот на лбу выступил, мерзкий анисовый холодок подкатил к горлу. Хмель как рукой в момент сняло.
И вдруг в этой звенящей тишине профессор Се Зичу вытянулся во весь свой не гигантский, полутораметровый рост и запел о Красном Солнце, которое встает над миром. За ним один за другим вставали профессора, ассистенты, аспиранты, жены аспирантов и друзья жен и вплетали свои голоса в слабый голосок профессора. Глядя в пространство остекленевшими глазами, они пели о Мао Цзэдуне. Вдруг из соседнего зала донеслись звуки этой же песни, и через минуту уже мощный хор голосов, звучащий со всех четырех этажей ресторана, подхватил торжественный гимн «Алеет восток».
Внезапно в раскрытые окна влетел свежий порыв ветра. Казалось, сам дух Великого Кормчего ворвался в зал и одобрительно витал над головами поющих.
Я стоял, разевая рот и изображая пение в хоре, поскольку благодаря стараниям Женьки Котлова, «полиглота» с физкультурным образованием, знал только первый куплет.
Прозвучал последний торжественный аккорд гимна. И мне уже не была страшна ни месть хунвейбинов, ни призрак городского стадиона с виселицами и «кагэбэшниками». На меня обрушился град аплодисментов и всенародная любовь посетителей ресторана. Это был фурор, апофеоз и полный успех! Сюрприз удался на славу.
Назад мы летели из Урумчи в Алма-Ату ночью.
Незадолго до посадки я выглянул в иллюминатор. Уже заалел восток и восходящее солнце осветило высочайшие вершины Тянь-Шаня – Победу и Хан-Тенгри. Я возблагодарил судьбу за то, что вижу прекрасные горы и настоящий, не песенный, восход солнца.
А ведь могло быть все иначе.
Панорама с Крыши Мира
Мы выходили на перевал Абдукагор-2 на высоте 4800 метров над уровнем моря. Вернее, выползали. За спиной рюкзаки под сорок килограмм. А «горнячке» было все равно, кто перед ней: заслуженный «Снежный Барс» или зеленый новичок. Она донимала всех без разбора.
Никто не чувствовал себя хорошо. Но панорама с перевала вознаградила нас за мученья. Слева над головой курился облаками пик Антуана де Сент-Экзюпери. Чуть ниже перевала, вальяжно развалившись под беспощадным памирским солнцем, грелся гигантский ледник Федченко. Восемьдесят два километра льда и снега, лениво сползающего из-под пика Революции с высоты 5500 метров над уровнем моря до реки Муксу до высоты 3000 метров.
Существует устойчивое заблуждение, что очень жарко бывает только в пустыне. Но в сравнении с высокогорьем Каракумы и Сахара отдыхают. Что там? Палящее солнце, горячий песок, оазисы с колодцами, бедуины с верблюдами, возможно, кувшины с джинами, исполняющими любое желание – красивая восточная сказка. Здесь тоже была сказка. Совсем другая. Много солнца – и с неба, и от снега. Очень много воды, но, в основном, в твердом и газообразном состоянии в виде льда, снега и облаков. К прямому физиологическому процессу утоления жажды оное было непригодно, потому что глотание снега или сосание льда на такой высоте приводит к презренной ангине, плавно переходящей в отек легких, который стремительно, почти безболезненно и гарантированно ведет к летальному исходу.
Эскулап, Авиценна и Айболит в одном лице – Петр Покровский
Такую веселую картину для лиц, мучимых жаждой, нарисовал наш походный доктор Петр Покровский. Причем, самой убедительной частью его рассказа являлся не сам факт смерти пациента и трудности транспортировки тела по леднику, а срыв планов Спорткомитета Киргизской ССР по завоеванию, как минимум, серебряной медали спортивным обществом «Спартак» на Всесоюзном чемпионате по альпинизму. Эта глубокая мысль произвела на присутствующих неизгладимое впечатление, и все дружно закурили. Тогда хитом табачного сезона был не классический «Беломор-канал», и не утонченная дамская «Стюардесса», а настоящий мужской табак, граничащий с самосадом, то есть сигареты «Памир»! Что еще могли курить на Памире настоящие мужики, к коим мы себя самонадеянно причисляли? На пачке «Памира» был изображен человек вороватого вида, с мешком за плечами и палкой в руке на фоне горы. То ли геолог, то ли пилигрим. Народная молва окрестила его «Нищим в горах». Наш штатный борец за здоровый образ жизни хирург Петр показал пример правильного продления жизни сигарет в полевых условиях, затушив сигарету и спрятав бычок в пачке.