Чтение онлайн

своих стихов 2, указав телефон и адрес. Прошло десять

дней. Однажды во время обеда меня позвали к телефону.

Это был Блок. Он говорил со мной почти час. Не зная,

кто это, родные недоумевали. Друзья не могли дозвонить­

ся. А я слушала о том, что его уже давно не вол­

нует фантастика Петербурга, пусть даже в хороших ли­

рических стихах. Он говорил об акмеизме, о том, что

считает его формалистическим и ненужным течением.

В заключение сказал несколько теплых слов о моих

стихах и просил прислать ему книгу перед отдачей

в печать.

В августе того же года 3 я шла по Фонтанке в типо­

графию, где печаталась книга, и вдруг увидела его на

углу. Он стоял в черном пальто и мягкой серой шляпе.

Он не знал меня в лицо. Робость овладела мною, но так

хотелось поговорить с ним, что я вдруг с отчаянной ре­

шимостью подошла к нему. Поняв, кто я, он ласково

улыбнулся, спросил о книге, просил прислать ее, когда

выйдет. Потом сказал, что сейчас не пишет стихов, по­

тому что — война, и писать не хочется, что нужно быть

на фронте и что он собирается ехать туда. Он говорил,

что это долг каждого и что в тяжелое для родины время

нужно быть не только поэтом, но и гражданином.

Несколько раз я порывалась проститься с ним, не

зная, кого он ждет. Заметив это, он улыбнулся и сказал:

— Не торопитесь, я жду товарища: мы можем еще

поговорить, пока он придет.

Он сказал еще, что судьба России важнее всех судеб

поэзии.

Я навсегда запомнила этот короткий разговор.

А. МГЕБРОВ

ИЗ КНИГИ «ЖИЗНЬ В ТЕАТРЕ»

Однажды я навестил его в один из тех дней, когда в

душе начинают пробуждаться первые, неясные, но свет­

лые весенние зовы 1. Я зашел к Блоку вечером, и

мы просидели с ним всю ночь до утра. Это ночное бдение

глубоко сохранилось в моей памяти...

Блок был тогда совсем один в квартире. Почему-то он

был в ту ночь необыкновенно напряжен. Он сидел напро­

тив меня, с полузакрытыми глазами, освещенный мягким

светом настольной лампы, и лицо его было бледно, почти

пергаментно. Чрезвычайно напряженно, очень медленно

и долго он говорил, и казалось, какая-то упорная, боль­

шая мысль сверлила ему мозг...

Блок был вообще большим, если можно так выразить­

ся, тугодумом, разумеется, в глубоком значении этого

слова; мысль медленно работала в нем оттого, что роди­

лась из самой глубины его существа, и вот отсюда —

вся его напряженность и медлительность слов, как будто

каждое слово, когда он говорил, тяжелыми каплями па­

дало с его уст.

В этот раз Блок уговаривал меня стать клоуном. Он

искренно и горячо уверял, что цирк — лучшая арена для

художника-артиста. «Смех сквозь слезы...» — много раз

повторял он и с необыкновенной любовью говорил имен­

но о цирке, о клоуне как о народном шуте, могущем

потрясать сквозь шутки и смех человеческие сердца,

сердца масс 2.

Блок уверял, что во мне достаточно патетизма, чтобы

стать настоящим клоуном в блоковском смысле слова. Он

4*

99

был глубоко убежден, что с приходом в цирк художника-

артиста можно превратить последний в самую замеча­

тельную арену возвышенных страстей, мыслей и чувств,

идущих от свободного, широкого человеческого сердца.

Я слушал Блока с огромным увлечением, и меня он

глубоко зажигал и увлекал. Все это так отвечало моим

заветным думам о третьем царстве и о вечно свободном

театре-балагане, где само шутовство, силой высокого

духа, поднималось бы на высоту истинного энтузиазма

и мудрой, широко-народной и детски-радостной, как

жизнь, романтики.

К утру Блок страшно устал от всех этих мучительно

обуревавших его дум и чувств. Казалось, совесть Блока

требовала чего-то, разрешения каких-то очень сложных

и больших вопросов, неотрывных от всего человечества в

целом, от дум о людях, о массах, от которых так далеки

мы, художники.

На рассвете Блок подвел меня к окну и, указав

на огромные заводские трубы, в красновато-туманной заре,

медленно и значительно проговорил: «Вы видите эти

трубы? Видите, как они молчаливы? Они молчат еще, но

скоро заговорят. Я чувствую это. Их голос будет грозен.

Нам всем надо много думать об этом». Слово «надо»

сорвалось с уст Блока с особенной душевностью и

скорбью о тех и к тем, о ком он думал и для кого в тот

миг говорил... Глубокое молчание охватило нас, и мы,

тихие, после этого расстались.

Я ушел от Блока, упоенный беседой и моей встречею

с ним, всегда действительно изумительно думающим по-

своему, по-особенному человеком; совесть в нем никогда

не засыпала, несмотря на всю его изысканность и огром­

ный нежный эстетизм. Мне было радостно в ту ночь идти

навстречу заре и рассвету.

E. M. ТАГЕР

БЛОК В 1915 ГОДУ

Я не была с ним з н а к о м а , — не имела этой радости,

этой высокой чести. Но, вместе со всем моим поколением,

я постоянно ощущала его присутствие в нашей жизни.

Я ведь принадлежала к тому поколению, на которое —

по меткому слову К. И. Чуковского — Блок действовал

как луна на лунатика. Шел первый год первой мировой

войны. Со страниц книг и журналов к нам неслась «ро­

ковая о гибели весть» 1 — это был его, блоковский, голос.