Чтение онлайн

только моя музыка не в отвлеченных звуках, а в интона­

циях человеческого голоса. А о н и , — Блок кивнул куда-то

в сторону резким поворотом г о л о в ы , — они убеждены в

том, что тему будущих стихов можно поставить перед

207

собой заранее и решить ее, как шахматную задачу. Нет,

нет! Я не завидую им. Значит, от них навсегда закрыто

то, что единственно и делает стихи стихами. Я сказал

«делает». Это не так. Не то слово. Стихи нельзя «делать».

Их надо прожить. Лучшее в них — от жизни, и только

от нее. Остальное умирает, и его не жалко. Настоящие

стихи идут только от того, что действительно было, про­

шло через сознание, сердце, печень, если хотите. И вооб­

ще надо писать только те стихи, которых нельзя не на­

писать. Да и, конечно, возможно меньше говорить о них...

За два года моего общения с Александром Александ­

ровичем мы неоднократно возвращались к этой теме, и

каждый раз он говорил примерно то же самое:

— Писать только о том, чего нельзя не написать.

Простая истина. Но как трудно было дойти до нее! Если

бы я когда-нибудь вернулся к стихам, я хотел бы гово­

рить в них то, что понятно и что нужно другим, а

не только мне самому.

— А разве вы сейчас не пишете стихов?

— Почти ничего. Я только слушаю их. В себе. Но они

еще в каком-то неоформленном звуковом хаосе. И преж­

ние, обычные ритмы для них уже не подходят. Очевидно,

в муках, в смятении рождается сейчас новое ощущение

мира, для которого тесны привычные наши чувства. Да

и как могло быть иначе? Глухие еще плотнее затыкают

уши. Но я не хочу, не могу быть глухим. Вот если бы

быть моложе! Никогда еще так не завидовал молодости...

Некоторое время мы шли молча.

— З н а е т е , — начал опять Блок, и я подивился его

необычной словоохотливости. — Знаете, я много думаю

сейчас о революции. Для меня это не только коренные

изменения всей внешней жизни, а нечто гораздо большее.

Это прежде всего новый человек, такой, какого мы еще не

знали на земле. И то, что я говорил сейчас о хаосе

в сознании, я отношу исключительно к самому себе. Вы

можете меня не слушать, но вы задали мне вопрос о

стихах, и я должен вам ответить. Да, внутренним слу­

хом я сейчас в каком-то грохоте и шуме, и это, пожалуй,

единственная моя радость, хотя и мучительная, должен

сказать. Видите ли, меня все же не покидает вера, что

хаос превратится в звуки. Если не для меня, то для дру­

гих. Из хаоса рождается космос — так говорили когда-то

греки. Мне грустно, что у меня не хватает слов, чтобы

сказать об этом так же ясно, как говорили они много

208

веков тому назад. Но у них была наивная детская душа.

Мы же, в особенности люди моего поколения, перегру­

жены сомнениями и тревогами. Сколько сил потрачено

напрасно...

* * *

За плечами Блока стояла большая, сложная, высоким

костром сгоревшая жизнь. В последние свои годы он, ка­

залось, не любил вспоминать о ней. Кое-кому он мог по­

казаться уже отошедшим от прежних своих тревог и вол­

нений, замолчавшим, замкнутым навсегда. Но светлый

умный взгляд, озарявший порою это недвижное, покры­

тое суровой смуглостью лицо, говорил о том, что в нем

еще таится напряженная, сосредоточенная, ушедшая в се­

бя страсть. И не в прошлое уходила она. Было в Блоке,

несмотря на усталость от пережитого, что-то вечно молодое,

обращенное не на тусклый закат. Прошлое не вызывало

в нем и тени сожаления. Старый мир он сам назвал

«страшным миром» и радовался его гибели. О революции

он говорил охотнее, чем о чем-либо другом, и вглядывал­

ся в нее с пристальным дружеским вниманием. Но, неся

в себе наследие своего «страшного мира», Блок еще не

был способен окинуть совершающееся вокруг него еди­

ным, обобщающим взглядом. Он воспринимал революцию

лирически, эмоционально, как долгожданную грозу, а как

жить, как действовать в революции — еще не знал. И со­

знание этой своей «бесполезности» Блок переживал мучи­

тельно.

Когда кто-то упрекнул его за бездействие и созерца­

тельность, он ответил с искренним и горьким сожалением:

— Не такие люди, как я, нужны для этого великого

дела. Мы несем слишком большой груз воспоминаний и

сожалений. Нам не дано ясности зрения. Наши глаза при­

выкли к сумеркам. А здесь все на беспощадном солнеч­

ном свету.

Не многие понимали Блока в этот период его жизни.

В нем видели человека, лишенного трезвого чувства дей­

ствительности. И это была большая ошибка. Поэма «Две­

надцать» показала, что он видел много дальше и яснее,

чем те, кто упрекал его за слепоту. И даже речь его,

переполненная образами собственного мира, не всегда ка­

залась точной, ясной в обычном значении слова.

209

* * *

Блок никогда не отличался общительностью и обычно

был доступен лишь небольшому кружку друзей. Поэтому

я был несказанно удивлен, когда однажды он пригласил

меня к себе домой, на Пряжку. Это было вскоре после

того, как я подарил ему свой первый стихотворный сбор­

ничек «Лето».

Меня поразили скромность и простота блоковской

квартиры. Мы сидели в маленькой узкой комнатке у ста­

рого рабочего стола и бесчисленных связок какого-то

«толстого» журнала на полу, возле книжного шкафа. Раз­

говор шел о делах только что возникшего тогда Союза

поэтов, где Блок был выбран председателем — к великой