Чтение онлайн

И ему трудно возразить. Они вступили на мост над одним из рукавов озера. «Г-н Шатобриан достал из кармана кусок хлеба, положенный туда за обедом, и начал крошить его в озеро; тотчас с дюжину водяных курочек отделились от камышового островка и спешно бросились оспаривать друг у дружки еду, приготовленную для них в этот час рукой, написавшей «Гения христианства», «Мучеников» и «Историю последнего из Абенсераджей» [133] . К счастью для них, водяные курочки в принципе читать не умеют. «Со временем полученное мною впечатление все разрасталось, и я никогда больше не пытался свидеться с г-ном Шатобрианом из страха, что он окажется не таким, каким я его тогда увидел, и что эта перемена нанесет удар по тому религиозному чувству, которое я к нему питал». Вот причина, по которой через несколько лет божественный автор «Гения христианства» станет свидетелем на свадьбе у Александра в мэрии, а не в церкви.

Порою реальная действительность настигает Александра. Он читает в швейцарской газете сообщение об осуждении на смерть двух республиканцев, захваченных в Сен-Мерри. Муки совести, отвращение, усталость. «О! Когда же будет закрыта эта книга [расчетов, «в пользу смерти, ведущаяся между народом и королевской властью»] и брошена со словом «свобода» на печати в могилу последнего мученика?

Я шел, и эти мысли волновали мне кровь, я шел, не замечая ни времени, ни расстояния, видя вокруг себя кровавые сцены июля и июня, слыша крики, пушечные и ружейные выстрелы; я шел, как тяжело больной, поднявшийся с постели и бредущий в бреду в сопровождении призраков своей агонии». Пошел дождь, тишина. Совсем молоденький юноша Франческо подходит к нему и предлагает свои услуги в качестве гида. Александр нанимает его и в последующие недели проникается к нему почти отцовскими чувствами. И еще не наступил час их мучительного расставания, когда Александр оставляет однажды свою визитную карточку в замке Араненберг, недалеко от Констанца. Здесь в изгнании живет Гортензия де Богарне, дочь Жозефины, ставшая герцогиней де Сен-Лё, экс-королева Голландии, после того как против своей воли была выдана своим отчимом Наполеоном за Луи Бонапарта, вместе с которым они произвели на свет Наполеона III Малого. Кстати, Александр не упускает случая повстречаться с этим молодым человеком и пожать ему руку [134] .

Болезненная застенчивость Александра Великого известна. Стоило ему войти в парк Араненберг, как он уже «скорее расположен вернуться назад, чем продолжать мой путь». Вдруг на повороте в аллею замечает он Гортензию и ее отпрыска. «Первым моим движением было обратиться в бегство; но было слишком поздно, меня заметили». Он приближается смиренно, еле сдерживая себя, чтобы не упасть на колени, кланяется. Целует руку, получает приглашение на ужин, ликует, теперь он не бедный сирота, которого из милости принимают в замке, теперь он известный писатель, одно имя которого открывает ему все двери. Гортензии сорок девять лет, она неплохо сохранилась, не стоит описывать в высшей степени уважительные ухаживания Александра. На десерт объявляют мадам Рекамье. Он трепещет, «еще одна королева, королева красоты и разума», и доказательство тому — в числе других — ее любовные связи с Бенжаменом Констаном и Шатобрианом. Сколько же лет ей может быть? «Держу пари, что не больше двадцати пяти», на самом деле — тридцать с небольшим, «правда, я видел ее только вечером, в черном платье, голова и шея под вуалью того же цвета» и при выигрышном для нее свете свечей. Уже ребенком Александр умел нравиться пожилым дамам, он простирает руки, умоляя Гортензию сесть за пианино и спеть романсы, музыку к которым сочинила она сама, она обладала этим небольшим светским талантом и не слишком заставила себя упрашивать. Александр никак не хочет спуститься на землю: помните, тот, который вы написали по просьбе вашей матери, когда император уже обдумывал свой развод с нею? Печальное воспоминание, Гортензия осушает слезу, плохо то, что у нее случаются провалы в памяти. Но не у Александра, старшая сестра часто пела ему этот романс когда-то, и, кроме того, как всегда, он серьезно подготовился к визиту и вот уже декламирует вслух вирши, которые играют роль слов романса. Гортензии удается преодолеть волнение:

«Она пробежалась пальцами по клавишам, послышалась жалобная прелюдия, потом она запела, вкладывая в пение всю душу, и с тем же самым акцентом, с которым, должно быть, пела она и Наполеону.

Не думаю, чтобы кто-нибудь испытал то же, что я, в тот вечер».

Еще раз спасибо, что пришли, надо бы еще увидеться, хотя бы раз, почему бы вам не прийти завтра утром позавтракать вместе с нами, Александр не может отказать. Прогулка перед завтраком, Гортензия повисла у него на руке. Она спрашивает о парижских новостях. Он рассказывает об июньских волнениях, он их видел собственными глазами, но не участвовал, будучи сторонником «республиканского образа мыслей общества», а от «республиканцев-революционеров» он отошел. Гортензия плохо понимает эти нюансы. Тогда он дает ей урок республиканской типологии. Первая категория — социалисты, или «республянцы», это невежды и безумцы. «Правительство делает вид, что страшно их боится, и очень бы рассердилось, если бы их не было, так как их теории — это колчан, из которого оно берет свои стрелы». Затем следуют «республиканисты», которые хотели бы применить для Франции «швейцарскую, английскую и американскую конституции», не понимая в «своем искусственном применении, что народная конституция может лишь тогда оказаться действенной, когда рождается из географической ситуации, следует из национальности народа и гармонически сочетается с его нравами».

Есть еще и другие, полагающие, что мнение — это не что иное, как васильковый сюртук, жилет с широкими лацканами, развевающийся галстук и остроконечная шляпа; крикуны и пародисты, они провоцируют мятежи, но остерегаются принимать в них участие, возводят баррикады, но умирать на них предоставляют другим, компрометируют друзей, но скрываются, как будто скомпрометировали их самих; так вот эти — тоже еще не республиканцы, а «республикеты». Возможно, что здесь Александр дает портрет Пешё д’Эрбенвиля, но уж точно, что он годится и для Жюля Леконта, который вскоре перевернет всю жизнь Александра.

«Истинные республиканцы» — это «пуритане и мученики», убитые или захваченные в Сен-Мерри, и похвальное слово которым, произнесенное Александром, мы только что цитировали. Он ими восхищается, но в их число больше не входит. Он перестал быть врагом правительства, не принимая его, но и не отвергая, просто терпит. Гортензии кажется, что с подобными убеждениями он, должно быть, считает Наполеона тираном. Но все гораздо сложнее. Александр охотно берет на себя функции педагога, когда речь идет об экс-королевах. Конечно, для Франции Наполеон был «человеком реакционным», но «всюду, где он прошел, он посеял зерна революции», отсюда ее всходы повсюду в Европе одновременно с национализмом. Гортензия возобновляет попытку: а если бы герцог Рейхштадский не умер меньше чем три месяца назад, был ли у него хоть малейший шанс заменить однажды своего отца? Александр непреклонен:

«— По моему мнению, сударыня, у таких людей, как Наполеон, нет ни отца, ни сына; они рождаются, подобно метеоритам, предрассветным утром, освещают небо своим стремительным росчерком вдоль горизонта и теряются в вечерних сумерках».

Гортензия, однако, настойчива: стало быть, ее собственному сыну никогда не быть у власти? Предположим, что он об этом мечтает, какой же совет мог бы дать ему Александр? Вернуться к реальности. А если он будет настаивать? Ответ Александра, якобы данный тогда, сентябрьским днем 1832 года, или пусть даже написанный год спустя, все равно поразителен с точки зрения точности политического анализа и удивительного чувства Истории:

«— В таком случае, сударыня, я посоветовал бы ему добиться прекращения ссылки, купить землю во Франции, стать депутатом и попытаться силой своего таланта расположить в свою пользу большинство Палаты, дабы она воспользовалась им, чтобы сместить Луи-Филиппа, и выбрала бы его королем».

За исключением нескольких деталей сценарий этот осуществится. Другой сценарий, не менее симптоматичный, был разработан Александром в Рейшенау, в кантоне Граубюнден, король-груша был там учителем в коллеже, после того как в 1793 году вместе с Дюмурье перебежал на сторону врага, но все же не до такой степени, чтобы служить в австрийской армии. Теперь того коллежа уже не существовало. Осматривая его руины, Александр, конечно же, думает о Фердинанде. Он посылает ему письмо. Предназначенное для публикации, оно написано в высшей степени почтительно. Тем не менее сразу же невольно выдает тайную мечту Александра: «Вы тот, кто будет с трона, на который вы однажды взойдете, одной рукой касаться дряхлой монархии, а другой — юной республики». Александр вне всякого сомнения считает себя готовым помочь в ампутации правой руки. Продолжение истории не менее интересно, он просто-напросто предлагает Фердинанду восстановить коллеж, чтобы принимать туда «сыновей изгнанников <…>, каковы бы ни были их убеждения и родина, что бы им ни угрожало — гнев ли народа или ненависть королей». Конечно, Франции в тот момент не угрожала никакая новая революция, но про остальную Европу этого никак нельзя сказать: «Было ли еще когда-нибудь, чтобы так сотрясались троны и чтобы по большим дорогам встречалось столько низложенных путников? Теперь вы видите, монсеньор, что непременно должны основать однажды приют, пусть он примет королевских сыновей, отцы которых не смогут, как ваш, преподавать в Рейшенау».

Но может быть самое плодотворное впечатление, вывезенное Александром из путешествия по Швейцарии, то, что он получил неподалеку от Интерлакена, на постоялом дворе Шварцбах, где у Вернера происходит действие его самой знаменитой драмы «Двадцать четвертое февраля», написанной в 1809 году. Это роковая, в духе античной трагедии история крестьян, содержащих постоялый двор. Сын точит свою косу. Отец бранит невестку. Сын приканчивает отца. Со временем он и сам становится отцом. Жена его сворачивает шею курице. Подражая матери, маленький сын душит сестренку. Отец его проклинает, точно так, как когда-то его отец проклял его самого. Сын покидает дом. Постоялый двор пустеет, родители в долгах, на грани разорения. Инкогнито возвращается сын, он богат. Чтобы завладеть его деньгами, отец его убивает. Само собой, что все злодейства происходят аккуратно 24 февраля. Следует заметить, что изложение Александром этой драмы, куда более развернутое, само по себе представляет леденящую кровь новеллу, строгую и лаконичную [135] .

Александр приезжает на этот постоялый двор. Маленький мальчик ножом делает ямки в снегу. Рядом маленькая девочка наблюдает за его действиями. Нож уже здесь, видно, и коса неподалеку; чтобы не дать свершиться проклятию, тяготеющему над этими швейцарскими атридами, Александр поспешно разоружает мальчишку, который принимается плакать. Внутри гостиницы все осталось по-прежнему, точно, как написано в «Двадцать четвертом февраля», и Александр пытается отыскать следы крови на полу. Появляется хозяин, весьма жизнерадостный. Александр отдает ему нож, пеняя ему за неосторожность. Тот удивлен. Александр произносит вещие слова: 24 февраля. Хозяин взрывается, он сыт по горло, его просто изводят этим февралем, с тех пор как этот жалкий поэт, пробыв здесь ровно столько, чтобы написать свою мерзопакостную пьесу, превратил порядочный дом в разбойничий притон.

Тогда же, пока еще десятки тысяч человек не устремились в замок Иф, на экскурсию в камеру Эдмона Дантеса, Александр придумывает некий гастрономический розыгрыш. В одном из трактиров он слышит рассказ об охотнике, наполовину съеденном медведем. В своих «Впечатлениях» он с необычайной правдивостью повествует, как лакомился бифштексом из медвежатины и вдруг узнал, что поглощает при этом и человеческую плоть. Успех книги поверг в отчаяние хозяина трактира, которому десятки туристов начали заказывать блюдо, отсутствующее в меню. Вслед за тем Александр совершает первое свое насилие над Историей. Внебрачным сыном от этого соития становится прекрасный рассказ о семидесятилетием старике Жаке Бальма, проводнике из Шамоникса, который в 1786 году, за год до Сосюра, совершил вместе с доктором Паккаром восхождение на Монблан. Согласно версии Александра, Бальма первым достиг вершины, Паккар же — позднее, и тем хуже для него. Бальма таким образом вошел в легенду. Ученой братии никак не удается эту версию опровергнуть. И, кстати, именно смертью Бальма, сгинувшего во время поисков мифических золотых приисков, и смертью Пейо, проводника Александра к Морю льдов, обрываются «Впечатления о путешествии в Швейцарию».