Чтение онлайн

— Отдыхай, старик! Я же в мои молодые пятьдесят пять должен еще написать три фельетона, которые отправлю завтра, то бишь уже сегодня с курьером. Если же случайно у меня останется еще немного времени, я закончу для Мартиньи одноактовку, сюжет которой вертится у меня в голове.

Я решил, что он шутит; однако, пробудившись, обнаружил в открытой комнате, где он напевал, бреясь, три больших пакета, предназначенных для «la Patrie», для «Journal pour tous» и еще для какой-то парижской газетенки; бумажный сверток с адресом Мартиньи содержал обещанную одноактовку, которая невероятным образом оказалась шедевром — «Приглашением к вальсу». Даже если это было и не «Приглашение», датируемое предыдущим годом, а «Удовлетворение чести» [151] , тоже одноактная комедия, вскоре поставленная в Жимназ, хотя и не оказавшаяся шедевром, все равно здоровье и работоспособность Александра удивительны.

«Не знаю, помните ли вы, дорогие читатели, сказанное мною однажды, двадцать четыре года тому назад: «Я объеду все Средиземное море; я совершу кругосветное плавание и напишу историю древнего мира — не что иное, как историю цивилизации». Тогда над этим много смеялись, надо мною буквально потешались; один человек, которому я дал заработать миллион, отомстил мне за это одной очаровательной фразой. Он сказал: «Вы еще не знаете, Дюма открыл Средиземноморье!» [152] . Да, он умел язвить, этот добродушный Гарель. И Александру остается напомнить читателям о «Монте-Кристо», о том, что в Италии, на юге Франции, в Испании, Магрибе он уже частично осуществил своей проект. «Теперь же мне остается закончить начатое: остается увидеть Венецию, Иллирию, Ионические острова, Грецию, Константинополь, побережье Малой Азии, Сирию, Палестину, Египет, Киренаику, Триполи». Однако он не хочет для осуществления этого кругосветного путешествия воспользоваться судами императорского транспорта: хотя таким образом он мог бы иметь бесплатный проезд на две персоны, это неминуемо кончилось бы тем, что он «увидел бы то, что видит всякий». Он совершит его на своем собственном судне небольшого водоизмещения, дабы оно могло пристать в любом небольшом порту. Вскоре у него появятся деньги на строительство, как только будут улажены все дела с Леви. «Пока что я принял приглашение одного из друзей — отправиться в Санкт-Петербург в качестве шафера на свадьбе его свояченицы и одновременно — присутствовать при величайшем событии — освобождении сорока пяти миллионов рабов». Действительно, самый подходящий момент на месте наблюдать историческое событие подобной значимости. В 1858 году уничтожение крепостного права, о чем два года назад заявил новый царь Александр II, наталкивалось на активное сопротивление помещиков и существовало лишь теоретически. Зимой Александр познакомился со знаменитым магом Даниелем Дугласом Хоумом, обладающим прискорбной способностью терять время от времени свой дар провидения, что ничуть не помешало ему стать женихом сестры графини Кушелевой-Безбородко. Он проникся к Александру такой симпатией, что захотел непременно иметь его свидетелем на своей свадьбе и представил графу и графине. Сия аристократическая пара, очень простая в обращении, путешествовала по Европе с «векселями на два миллиона от всех Ротшильдов — венских, неапольских и парижских» и в сопровождении свиты из двенадцати человек, в числе которых — французский эконом, врач, музыкант, поэт и несколько собак. Само собой разумеется, еще один лишний писатель ничего не изменит, как и еще один лишний художник, поскольку Александр хочет взять с собой в это девятимесячное путешествие художника из Опера-Комик Муане.

Отправляются поездом в середине июня. Берлин, Щецин, посадка на пароход. В Санкт-Петербурге Александр живет на небольшой вилле Кушелевых — восемьдесят слуг, парк, в котором помещаются целиком две деревни и две тысячи человек, плюс музыкальная беседка, плюс театр. Отсюда он совершает экскурсии в Финляндию, прогулки по Ладожскому озеру, посещает монастырь, карьеры, тюрьму и другие достопримечательности. Он знакомится с поэтом Некрасовым и романистом Григоровичем, в то время не менее знаменитым, чем Гоголь, Тургенев или Толстой, и снова встречается с Женни Фалькон, сестрой Корнелии Фалькон, певицы, потерявшей голос. Он знал ее девочкой. Актерский дебют ее состоялся на сцене Жимназ, после чего она получила ангажемент во французский театр Санкт-Петербурга. Здесь она не сумела устоять перед богатством другого большого друга Александра Дмитрия Нарышкина, к своим тридцати трем годам сделавшегося настоящим профессионалом в искусстве «давать самые роскошные балы и владеть лучшими рысаками и самыми элегантными выездами». Стоит ли говорить, как счастливы оба были свидеться вновь.

Роскошное гостеприимство русских дворян полно такого чистосердечия, что совершенно невозможно ему сопротивляться. Поэтому, как только Хоум, успевший и потерять, и вновь обрести свой дар, наконец, женился, Александр вместе с Муане отправляется в Москву к Нарышкину. Он проводит там два месяца, живя то в одном, то в другом имении боярина. В середине сентября он высказывает желание посетить монастырь, расположенный в трех километрах от имения. Женни жаждет его сопровождать. Нарышкин пожимает плечами: ему ничего не стоит исполнить их желание. Муане и переводчик Калино изображали из себя проводников. Дидье Деланж, француз, доверенное лицо Нарышкина, предупреждает, что дорога очень скверная и, следовательно, он считает, что «не стоит рисковать экипажем своего хозяина». Вместо экипажа, он предлагает тарантас. «Вообразите себе огромный паровозный котел, водруженный на четыре колеса, с окном впереди, чтобы обозревать пейзаж, и дверцей сбоку, чтобы влезать. Ступеньки для тарантаса еще не изобретены; забирались мы туда при помощи складной лестницы, которую можно было по мере надобности ставить и убирать. Стоило путешественникам погрузиться внутрь, лестницу цепляли к машине. Так как тарантас не обладал ни подвеской, ни скамеечками, внутренность его была выстелена соломой <…>.

При виде этой устрашающей механики, напоминающей то ли корову Дедала, то ли быка Фалариса, Муане и Калино заявили, что, поскольку расстояние до цели всего три версты [примерно три километра], они пойдут пешком. Что до Нарышкина, то он лукаво глядел на нас с балкона своими славянскими очами, желая нам как следует поразвлечься. «Сознайтесь, — сказал я Женни, помогая ей вскарабкаться в машину, он заслуживает того, чтобы мы поймали его на слове». Мы потратили добрых три четверти часа, чтобы проехать эти три версты по отвратительной дороге, но на фоне восхитительного пейзажа; в результате мы прибыли на двадцать минут позже Муане и Калино». Их заподозрили, так же, как и Деланжа, в сговоре с Александром, который после этой познавательной экскурсии стал называть Нарышкина стариком.

«— Старик, старик, — ворчал он, — я на два года моложе тебя.

— Однако это вовсе не означает, что не старик и ты, не так ли, Женни?

Женни рассмеялась, но ничего не ответила». Что избавляет ее от необходимости комментировать достижения обоих и позволяет понять, что она поведала Александру о слабостях боярина. И мы бы, дорогие читатели, так ничего бы больше и не узнали об этом приключении, если бы Женни в глубокой старости не призналась, что «согрешила» с Александром [153] .

Но пока что она желает ананасов, «типичных» для Подмосковья фруктов. Нарышкин заказал сорок штук на золото. Александр видел, как мужик понес их в кладовую. Прошла неделя, ананасы исчезли. Стали спрашивать у слуг — никто и слова-то такого не знал. Александр предложил Женни отправиться на поиски. «И мы приступили к розыскам. Обнаружили мы ананасы в углу погребка, куда надо было спускаться по лестнице и где хранилась дичь и мясные продукты». Подозреваю, что там же на месте они их и разъели. У Нарышкина «владения повсюду, дома повсюду — в Москве, в Елпатьево, в Казани, мало ли еще где? Сам он не знает счету ни своим деревням, ни своим крепостным, это дело его эконома. Не обижая ни того, ни другого, вполне можно предположить, что его интендант за год обворовывает его на сто тысяч франков. Дом его — скопище беззаботности, апофеоз беспорядка». И кто бы это говорил, Александр! У Нарышкина двадцать две борзых, конюшня на миллион франков, убитая дичь гниет в кладовой. А крепостные умирают от голода. Александр, знакомый с нищетой парижских трущоб, так и не смог войти в избу — из-за запаха. Одно из поместий Нарышкина — тридцать пять тысяч гектаров залежных земель на Волге. Из двадцати пяти тысяч гектаров земель в Елпатьево возделано не более четверти, «повсюду не хватает рук, повсюду человек не справляется с землей, хотя и преотличной». «Россия может прокормить в шестьдесят или даже в восемьдесят раз большее население, чем ее собственное. Но она останется незаселенной и незаселяемой до тех пор, пока закон будет запрещать иностранцам иметь здесь собственность. Что касается закона об отмене рабства, который должен удвоить количество если не трудящихся, то по крайней мере труда, пройдет едва ли не пятьдесят лет, прежде чем проявятся первые результаты его».

«Россия — это огромный фасад. А тем, что за фасадом, никто не занимается». Как это уже было в отношении Алжира, Александр не желает ограничиваться поверхностными впечатлениями. И на этот раз его исторический анализ удивителен: «С момента Указа Его Величества императора Александра об освобождении вся русская аристократия представляется мне направляющейся туда, куда направлялась наша в 89-м и куда пришла она в 93-м: то есть ко всем чертям». Он забегает вперед лишь на какие-нибудь шестьдесят лет до наступления 1917-го. Духовенство невежественно и развращено, бюрократия всемогущественна и коррумпирована. Предварительно обаяв и напоив сборщика податей, он расспрашивает его о методах грабежа. Грубо говоря, чиновник этот изымает у крестьян сумму вдвое большую по сравнению с той, что поступает в государственную казну. Те, кто уплатить не в состоянии, продаются в рабство и становятся бурлаками на Волге. В Санкт-Петербурге Александру удается добиться разрешения побеседовать с заключенными. Один крестьянин не доплатил сумму, равную примерно семи франкам. Судья грозил ему наказанием ледяной водой, по капле долбящей череп. Крестьянин решил продаться в бурлаки. Дорогой встретил он соседа, едущего купить водки как раз на те же семь франков. Крестьянин попросил одолжить ему эти деньги. Сосед отказал. Крестьянин оглушил его и взял из его кошелька необходимую сумму. Теперь после пяти лет ожидания приговора в тюрьме он на следующий день должен отправиться в Сибирь на медные рудники, «на них долго не протянешь». Второй заключенный — сын богатых, хотя и крепостных крестьян. Ему необходимо было получить разрешение управляющего поместьем на женитьбу. Управляющий претендовал на его невесту и отказал. Она покончила с собой, он убил управляющего и теперь уже скоро соединится со своей невестой. Третий заключенный превосходно говорил по-французски. Хозяин, богатый промышленник, послал его учиться в Париж, в Школу Искусств и Ремесел. Став инженером, он вернулся, женился. Жена родила. Ощенилась и собака хозяина, но попала под колеса и сдохла. Тогда хозяин отобрал у женщины ребенка, чтобы она кормила щенков. Инженер убил щенков и поджег дом хозяина. Он пожизненно осужден на каторгу в рудниках.

Крепостные, умершие между двумя переписями, но которых на бумаге можно было продать, дабы уклониться от налогов, становились, по Гоголю, «мертвыми душами». А много ли живых сохранялось в гуще этой неграмотной, скорбной, молчаливой и запуганной массы? «Мужик, которому вы говорите: — «Ну вот, ты теперь свободен», отвечает: — «Вроде бы так, Ваше превосходительство». Сам же он ни во что не верит». В Москве во время обеда у Нарышкина с полицмейстером, последнему внезапно сообщили о пожаре в городе. Он сразу же уехал. Александр вместе с ним. Они прибывают на место одновременно с пожарными. Ближайший водоем — в трехстах метрах. Пожарные бегом должны нестись туда, чтобы заполнить резервуары. Толпа зевак присутствует при этой сцене. Александр спрашивает, почему бы им не выстроиться в цепочку. Ответ полицмейстера: нет такого «закона, который предписывает народу эту обязанность». Но, — возражает Александр, — во Франции каждый участвует в этом по собственной воле.

«— Любезный господин Дюма, — говорит мне полицмейстер, — ведь это же братство, а русский народ до братства еще не дошел».

Александр восхищается мужеством и действенностью пожарных, хотя и основанными на «безропотном, полном, абсолютном повиновении». Но как будто лишь он один. «Во Франции непременно раздавались бы крики ужаса, ободрения, угрозы, крики «браво», аплодисменты, вой. Здесь — ничего: угрюмое молчание; не от ужаса, из безразличия. Тогда-то и поразили меня в самое сердце слова полицмейстера: «Русский народ не дошел еще до братства». Сколько же революций нужно народу, чтобы он оказался там же, где мы?» Три, по крайней мере, чтобы родившийся сон закончился кошмаром.

«Падение империи» первым предсказано было не знаменитым политологом конца XX века, а Александром в середине XIX в. И дальше еще более поразительное предсказание: «Россия расколется не на две части, как Римская империя, но на четыре <…>. За императором, оказавшимся на троне в момент катаклизма, останется Санкт-Петербург и Москва, то есть истинно русский трон; правитель, поддержанный Францией и популярный в Варшаве, избран будет королем Польши; изменивший лейтенант взбунтует армию и, пользуясь военной силой, назовет себя королем Тифлиса; и, наконец, какой-нибудь гениальный ссыльный создаст между Курском и Тобольском федеративную республику.