Чтение онлайн

Немыслимо, чтобы империя, составляющая ныне одну седьмую часть земного шара, осталась бы в тех же руках: если руки окажутся слишком жесткими, их разомкнут силой, слишком слабые, они откроются сами, и в обоих случаях их заставят выпустить то, что они держат».

Не говоря уже о личной своей популярности, Александр смог констатировать, до какой степени французская литература популярна у просвещенной русской элиты. Чтобы не остаться в долгу, он знакомит читателей «Монте-Кристо» со многими русскими писателями. С поэмами Некрасова и Лермонтова, которые Александр справедливо сравнивает с Мюссе, с повестями Пушкина и с разнообразными романами. Переводчик Калино делает подстрочник, а Александр затем полностью переписывает текст, дабы сделать его более понятным французам. Эта привычка вольно обращаться с чужими текстами объясняет, почему, к примеру, назвав Марлинского в качестве автора «Султанетты» и «Джана», он, издавая «Княжну Флору» и «Мулла-Нур», забывает уточнить, что это произведения того же автора. То же самое происходит и с «Ледяным домом» Лажечникова. Зато, благодаря Александру, становятся известными значительные фрагменты русской истории, живой и красочной, где сквозь забавный сюжет всегда просвечивает взгляд и оценка целого.

Посещает он и Бородинское поле — место славной победы Кутузова над Наполеоном, как считают русские. Или место славной победы Наполеона над Кутузовым, как считают французы. Приближается октябрь, начало первых холодов, а Александр намерен еще спуститься вниз по Волге, и, стало быть, надо оторваться от Женни, пока река еще не стала подо льдом. Он запасается рекомендательными письмами, теплой одеждой, меховыми сапогами, бараньими тулупами, мохнатыми шапками. Нарышкин дарит ему одну из своих роскошных шуб, Женни проверяет, не забыл ли он в числе необходимых для путешествия предметов самовар; как обычно, долгие и суматошные проводы, так что кучер Нарышкина должен был прервать их взмахом кнута. Проезд через деревню, где живут вольные, «по всей видимости, гораздо более чистую, гораздо более богатую и гораздо более счастливую, чем все крепостные деревни, которые мне доселе довелось видеть». Прибытие в Калязин, на берегу Волги Александр разочарован видом этой реки (вода тогда стояла низко), вполне поддающейся сравнению с Орн или же с Ионной. Вместе с Муане и Калино он приглашен отобедать к одному военному хирургу. Трое путешественников вносят в пиршество свою долю, более чем обильную, благодаря погребам и кухне Нарышкина. При виде сих богатств хирург просит разрешения пригласить к столу всех офицеров полка. Каждый является кто с бутылками, кто с паштетом или с дичью, и начинается большая франко-русская жратва под звуки военных труб. Пора садиться на корабль, но всеобщая взаимная любовь так велика, что кажется невозможной самая мысль о расставании. Пользуясь отсутствием своего полковника, офицеры умолили его заместителя разрешить им проводить Александра вниз по реке. У заместителя на этот счет нет никаких полномочий, ему остается только дезертировать вместе со всеми. Общая погрузка, труба впереди, и сколько же шампанского на борту? Каких-нибудь сто двадцать бутылок, и надо довольствоваться этим малым. «И мы пустились в путь под звуки фанфар и откупоренного шампанского, пускающего пробки в потолок. Каждый из сих очаровательных безумцев рисковал двумя неделями гауптвахты ради того, чтобы пробыть со мной на пять-шесть часов подольше».

Утром остановка, тягостное расставание. Офицеры во власти знаменитой русской тоски и похмелья. И музыкантам уже не весело, это чувствуется по тому, как звучат их инструменты. «Поскольку Россия — это не что иное, как огромная равнина, четыре тысячи верст по Волге превратились в однообразное раскачивание». Торговли никакой, ровные берега, тишина, время от времени сумрачная деревня. Муане отделывает свои рисунки, Александр записывает впечатления и перекладывает в стихи подстрочники лермонтовских поэм, сделанные одни — каким-то образованным офицером, другие — Калино, славным и веселым парнем, студентом Московского университета, и притом, что и укрепляет симпатию к нему Александра, большим ходоком, третьи — неизбежной русской княжной, путешествующей со своей компаньонкой. И вдруг все меняется, оживает под звуки странного шума. «То был гомон двухсот тысяч голосов. Потом, в одной из излучин Волги мы увидели, что река внезапно исчезла под целым лесом расцвеченных флагами мачт. То были снующие вверх и вниз по реке корабли, везущие свой товар на ярмарку» в Нижний Новгород. Александр отправляется к своим корреспондентам. С одной из террас открывается панорама ярмарки, представляющей собой «площадку примерно в два квадратных лье, покрытую палатками, между которыми кишел многонациональный люд — русский, татарский, персидский, китайский, калмыцкий». На самом деле ярмарка раскинулась по четырем разным городкам, отделенным друг от друга каналами или озерами. В трех первых — ничего, кроме обычной торговли. В четвертом — совсем иной интерес, он «полностью заселен одними женщинами. Просто-напросто город куртизанок; сюда на те шесть недель, что длится ярмарка, из всех концов европейской и даже азиатской России с намерениями чисто филантропическими приезжает от семи до восьми тысяч постояльцев». Увы, ярмарка подходила к концу, и в оставшиеся три-четыре дня даже Александр не сумел охватить все артерии этого симпатичного города.

Один из корреспондентов посоветовал Александру послать свою визитную карточку генерал-губернатору Александру Муравьеву. Уезжая из Франции, Александр забыл оснастить себя «этого рода оружием». Однако он заходит во дворец, оставляет на простом листке бумаги свое имя, и в тот же вечер его приглашают на чашку чая. Его принимает Муравьев, представляет присутствующим, Александр садится. Докладывают о графе и графине Анненковых. «Два этих имени заставили меня вздрогнуть и о чем-то смутно напомнили. Я встал. Генерал взял меня за руку и подвел ко вновь прибывшим. «Господин Александр Дюма, — сказал он им. Потом мне: — Господин граф и госпожа графиня Анненковы, герой и героиня вашего «Учителя фехтования». Издав крик изумления, я немедленно очутился в объятиях супругов». Они были помилованы Александром II после тридцати трех лет сибирской ссылки. Что касается романа, запрещенного Николаем I, он стал «вследствие этого лишь более популярным».

И дальше вниз по Волге, Казань, Саратов, Царицын, нынешний Волгоград, побывавший до этого Сталинградом, — вплоть до Астрахани на Каспийском море. На каждом этапе горячее гостеприимство, роскошные приемы, как минимум в ранге полковника, губернатора или начальника полиции, экскурсии, охота, дорогие подарки — все так же однообразно, как пейзаж. Зато разнообразие народов — необычайное: цыгане, буддисты калмыки, мусульмане киргизы, татары, казаки, армяне, грузины, азербайджанцы, деисты ингуши, лезгины, чеченцы, мозаика из антагонистических, но неразрывно связанных народов, религий, культур. Сделанные Александром описания актуальны по сей день и помогают понять генезис тех событий, которые залили кровью Кавказ в конце XX века.

Теперь, когда он путешествует не по воде, а по дорогам, особое значение приобретает общение со станционными смотрителями, которые только и думают о том, чтобы содрать три шкуры с клиента. Александр сходит за генерала — сделанный Калино точный перевод «французского литератора», профессии, указанной в паспорте. В качестве доказательства сего чина Александр прикрепил на свой костюм русского ополченца звезду, дарованную ему Карлом III Испанским. В том случае, если титула и ордена оказывалось недостаточным, чтобы добиться лошадей за разумную цену, всегда можно было прибегнуть к помощи кнута. Конечно, «иностранные путешественники, надо отдать им должное, испытывают отвращение к подобным манерам», но Александр легко приспосабливается ко всякой стране. «Кнут имеет двойную пользу: во-первых, заставляет старосту дать лошадей, а во-вторых, побуждает лошадь двигаться, если опускается не на спину лошади, а на спину ямщика». Если же под рукой нет кнута или он свое отслужил, остается прибегнуть «к удару кулака, которому научил меня Лекур двадцать лет назад и который с тех пор не раз мне послужил, ничуть при этом не изнашиваясь».

В конце октября его принимает калмыцкий князь Тюмен. По обычаю, калмыцкие мужчины приветствуют друг друга, потираясь носами. Александр блестяще выдержал это испытание: «Я горжусь своей ловкостью, и не без основания: известно, что нос у калмыков не является выдающейся частью лица, и не так-то легко откопать его меж двух костистых выступов, служащих передовыми оборонительными рубежами». Княгиня оказала ему особую честь, протянув руку для поцелуя. Александр сожалеет, что «для женщин церемониал не таков, как для мужчин. Я умирал от желания пожелать княгине Тюмен всяческого процветания, потершись при этом своим носом о ее носик». Оглушительная буддистская церемония, скачки, соколиная охота, национальные танцы, в ответ на которые Калино пытается обучить калмыцких дам французской кадрили, верблюжьи бега. Только ради того, чтобы доставить Александру удовольствие, Тюмен приказал согнать десять тысяч диких лошадей и еще извинялся за столь малое количество: если бы его предупредили двумя днями раньше о визите его дорогого друга, «он собрал бы тридцать тысяч».

Само собой разумеется, они пировали. У калмыков Александр ест бифштекс из сырого мяса, гораздо меньше понравилась ему водка из кумыса, но ни один из застольных тостов не остался без его ответного. Тюмен попросил его сказать что-нибудь для трехсот своих всадников, пирующих во дворе. Александр с бокалом в руках подходит к окну. «И все калмыки с деревянной чашей в одной руке и с полуобглоданной костью коня, быка или барана в другой поднялись. Они испустили троекратное «ура» и выпили за мое здоровье. Мой стакан показался тогда князю слишком маленьким для достойного ответа при таком размахе; мне принесли оправленный в серебро рог и вылили туда бутылку шампанского целиком», и вот рог пуст, бурные аплодисменты. Чуть спустя он повторяет свой номер. Вскоре на Кавказе он побьет этот рекорд. Он, обычно пивший лишь воду, по отношению к которой обладал свойствами «тончайшего дегустатора», и как-то еще «способный смешивать бордо с бургундским», но никак не разнообразные местные вина, что постоянно случалось во время его путешествий, должен будет вскоре познать грузинское застолье, во время которого «слабо пьющие выпивают свои пять-шесть бутылок вина, а хорошо пьющие двенадцать-пятнадцать. Некоторые предпочитают пить не из бутылок, а из бурдюков; так эти доходят и до двадцати пяти бутылок. В Грузии дело чести выпить больше соседа». Так вот, Александру «был пожалован сертификат, удостоверяющий мою не интеллектуальную, а скорее, метрическую способность» и констатирующий, что во время одного из пиров «он выпил вина больше, чем грузины». И при этом после двадцати шести бутылок не был пьян, руководствуясь соображениями здравого смысла: «Человек, не пьющий вина, имеет в момент борьбы большое преимущество перед пьющим.

Ибо у пьющего в глубине сознания всегда имеется остаточное опьянение от выпитого накануне, к которому присоединяется опьянение нынешнее. В то время как пьющий лишь воду начинает с ясной головой и трезвым сознанием, и у него есть время достигнуть уровня пьющих вино». Известно, что отсутствие тренировок всегда позволяет смело принимать участие в ответственных соревнованиях. Но вернемся к Тюмену. Там готовится борцовский турнир. Первый приз — кожаный патронташ с отделкой из серебра. Александру страшно хочется получить «сей дикий трофей», поэтому он просит у Тюмена разрешения принять участие в соревнованиях. Князь смотрит на толстого, налитого кровью, возбужденного человека и кивает головой: раз ему так нравится патронташ, он его ему дарит. Александр артачится: нет, он хочет «его выиграть, а не просто взять». Тюмен больше доверяет себе самому, чем своим молодым и жестоким всадникам, и потому соглашается при условии, что противником Александру будет лично он. И вот оба, по пояс голые, трутся носами и вцепляются друг в друга. Александр выигрывает с явным преимуществом, но не обманывается на сей счет: «уверен, что он проявил максимум возможной галантности».

На Кавказе, где Исаак Лакедем совсем недавно освободил Прометея, «я был теперь, подобно Вечному жиду, обречен на вечные странствия» в сопровождении эскорта казаков, подобных тем, что так напугали его в детстве. Постоянная борьба аборигенов в попытках остановить проникновение русских, междоусобные войны и долгий перечень обоюдных жестокостей: грабежи, умыкание, изнасилование, отрезанные руки, уши, головы. Чего стоит жизнь человеческая среди этой дикой природы, непроходимых лесов, крутых вершин? В лучшем случае горсти монет. По дороге на Червленную эскорт Александра был обстрелян небольшим отрядом чеченцев. Казаки бросаются в атаку. Все чеченцы бегут, за исключением одного, абрека, «человека, который дал клятву искать любой опасности и никогда перед ней не отступать». Абрек предлагает казакам единоборство. И, как всегда, неистребимое любопытство Александра заставляет его посулить двадцать рублей (хорошую лошадь можно было купить за тридцать), тому, кто согласится на поединок. Один казак пускает лошадь в галоп, обмен выстрелами, никакого результата, в ход идет холодное оружие, абрек потрясает головой казака и снова бросает вызов на поединок. Александр увеличивает награду до стоимости целой лошади. Другой казак, куривший трубку, затягивается последний раз и бросается к абреку, ружье на плечо, но лишь легкий дымок, вроде как запал загорелся. Абрек приближается, стреляет, казак совершает маневр на лошади, снова вскидывает ружье, абрек падает. Казак отрезает ему голову. Его товарищи раздевают труп. У победителя спрашивают, как он сумел выстрелить два раза из одноствольного ружья. Первый дымок он, оказывается, выпустил изо рта. Это не очень честно, и Александр отнесся к этому скорее неодобрительно:

«— Вот тебе тридцать рублей, — говорю, — хотя мне представляется, что ты сплутовал».

Зайцам и куропаткам Александр всегда предпочитал крупную дичь, вроде кабана, косули или волка. И никогда прежде не приходилось ему охотиться на человека, что, должно быть, горячит кровь. Случай представился ему в небольшом селении под названием Касафьюрт. Там стоял полк, насчитывающий несколько сильных личностей, «поклявшихся всякую ночь добывать по крайней мере одну чеченскую голову», ибо что ни чеченец, то бунтовщик, вор, насильник и похититель. Отрезать чеченцу голову — категорический императив, но только нужно помнить о правиле «человек за человека». Александр отлично это понимает, и «с этого момента мне в голову запала неотвязная мысль — ближайшей же ночью отправиться с охотниками». Следующий день прошел в дружеской пирушке в обществе танцовщицы-лезгинки, а ночью сели на коней. Далеко удаляться от города не было нужды: засаду устроили у реки, и Александр оказался рядом с офицером по фамилии Баженюк. Время течет неспешно, в горах кричат шакалы, проходит небольшой отряд татар, в принципе замиренных, и русские их не трогают. В своем рассказе Александр дает понять, что его мучили угрызения совести: «Холодной и темной ночью мы лежали на берегу незнакомой реки, на враждебной земле, с карабином в руках и с кинжалом под боком, не совсем так, как мне двадцать раз случалось лежать в засаде на дикого зверя, но в ожидании быть убитым или убить таких же людей, как мы, созданных по образу божьему, как и мы! И в это предприятие мы вверглись со смехом, как будто бы нам ничего не стоило пролить ни собственную, ни чужую кровь!» Вполне хороший человек, но на самом деле, как всякий охотник или всякий солдат в подобной ситуации, он находится в том состоянии легкого физического перевозбуждения и умственной опустошенности, которое позволяет напряженней вглядываться в темноту и улавливать малейший шорох. Внезапно он вздрагивает, Баженюк делает ему знак не двигаться: это только великолепный олень, пришедший вместе со своим семейством напиться. И здесь мы вполне разделяем сожаление Александра о невозможности его подстрелить. И вдруг приближающийся стук копыт, женский крик, Баженюк бросается вперед, выстрел. Возвращается Баженюк, неся на спине женщину, сжимающую в руках ребенка, и держа «в левой руке за длинную косицу голову чеченца, мокрую от воды». Александр в растерянности: да, женщина и ребенок спасены, подлый похититель получил по заслугам, «но я снова и снова спрашивал себя, вправе ли мы выслеживать человека так же, как выслеживаем оленя или кабана». Хорошие вопросы лучше задать себе поздно, чем никогда.