Чтение онлайн

— Вишь, что вывез-то! — с сердцем заметила старуха. — До седины дожил, а ума не нажил.

Смутили Всеволожского слова старика.

— Не лиходей я, дед, а боярин новгородский Всеволожский.

— Ну, так и есть! То-то, вижу, обличье твоё мне знакомо: ведь ты кушать всегда изволишь мою рыбу; я тебе её поставляю.

Прошла ещё неделя. Всеволожский стал вставать с постели, силы заметно прибавлялись, могучая, крепкая натура брала своё.

— Ну, теперь, скоро можно и домой отправляться. Ох, что-то дома-то делается, — что Марфуша-то, чай, вдовой себя считает, эх, скорей бы, скорей.

Прошло ещё две недели. Всеволожский почти совсем окреп и начал собираться в Новгород.

В один день по Волхову пронёсся колокольный гул.

— Что за праздник? — тревожно спросил боярин.

— Князя встречают! — весело ответил хозяин.

— Какого князя, что городишь-то? — вскричал боярин.

— Ничего не горожу! — обиженно проговорил рыбак. — А князя, говорю, встречают, Александра Ярославовича, какого же ещё другого!

Белее мела сделался боярин, невольно схватился за сердце, готовое разорваться.

А звон продолжается и словно тяжёлым молотом бьёт по старой боярской голове, терзает его озлобленное, наболевшее сердце.

«Коли так, коли этот звон проклятый слышен, значит, Новгород не далеко. Может, хватит силушки добрести, — раздумывает боярин, — только бы на дорогу попасть».

— Ну, прощайте, добрые люди, — проговорил Всеволожский, входя в избу и обращаясь к хозяевам. — Поблагодарил бы я вас за ваш уход, да ничего со мной нетути; будете в городе, заходите ко мне, будете дорогими гостями, в долгу не останусь, век буду вас помнить.

— Да ты куда же это собрался-то? — спросил старик.

— Нужно в Новгород, ничего не знаю, что там деется.

— Э, что ты, боярин, какой тебе Новгород! Ты ещё очухайся: тебе и до половины не добраться, свалишься, — говорила хозяйка.

— Как-нибудь добреду!

— Нет, боярин, не пущу я тебя, — решительна проговорил старик.

— Нельзя мне оставаться больше, дело не терпит.

— Ну, коли уж так хочешь в город, я свезу тебя в лодке, а так не пущу.

Начались сборы, и через полчаса рыбак работал вёслами, не без труда справляясь с течением Волхова.

Солнце всё ниже и ниже садится, быстро надвигается ночь, вдали чёрным пятном обрисовалась туча.

— Быть грозе! — промолвил рыбак.

Всеволожский тревожно взглянул на надвигающуюся тучу.

— Успеем ли добраться до места? — проговорил он.

— Недалече осталось, — успокоил его старик, налегая на весла.

Действительно, они въехали в город; вдали зачернел мост; невольная дрожь пробежала по телу боярина при виде этого моста. А вон вдали затемнели деревья и его собственного сада. «Жена небось спит уже, — думается ему. — Пожалуй, как увидит, перепугается насмерть; ведь без вести пропал, видели, как с моста свалили. Ох, попадись только мне этот молодчик, разведаюсь я с ним! Теперь Марфа небось за вдову слывёт; женихи, чай, присватываются. А что, как она замуж вышла?»

— К саду аль к улице причаливать? — перебил его думы вопросом рыбак.

— К улице! — отвечал Всеволожский.

Начал накрапывать дождь, сверкнула молния, вдали прогрохотал гром.

— Ну, в пору приехали! — говорил рыбак.

Лодка толкнулась носом в берег.

— Ночуй у меня, — говорил Всеволожский, — куда ты ночью поедешь, в грозу-то?

— Ничего, дело привычное! Теперь я по течению в один миг доберусь домой.

— А то ночуй!

— Благодарю, боярин! Дай тебе Бог час добрый, — проговорил старик, отталкивая от берега лодку.

— Заходи ко мне! — крикнул ему вдогонку боярин и зашагал по улице.

А дождь лил всё сильнее и сильнее. Он подошёл к воротам и постучал молотом, но ответа не было никакого. Он постучал сильнее, послышались чьи-то шаги и ворчанье.

— Ну уж день! Разносили черти гостей. Кто там? Чего нужно? — послышался оклик челядинца.

— Отвори! — шумнул боярин.

Челядинец, услышав знакомый голос, оторопел и невольно перекрестился.

— Отпирай же! — начиная сердиться, кричал боярин.

— Да кто ты таков будешь-то? — дрожа от страха спрашивал слуга.

— Аль господина своего не узнал, иродов сын?

Но иродов сын, вместо того чтобы отворить калитку, опрометью бросился в людскую.

— Чур меня, чур! — кричал он, поднимая на ноги всех и рассказывая о появлении покойника.

Дождь между тем усиливался; боярин вышел из себя и начал неистово стучать. На дворе появилось несколько челядинцев. Они со страхом подошли к воротам и отперли калитку. Увидев грозную фигуру Всеволожского, они на мгновение окаменели от ужаса, но, придя в себя, бросились бежать в разные стороны.

— О, дьяволы! — кричал боярин. — Погодите-же, завтра я вас всех переберу.

Он направился к дому. Дверь была не заперта. Покои все пусты. Он вошёл в спальню, постель не была тронута.

— Где же Марфа? Куда все провалились?

Обойдя ещё раз дом, он заметил дверь в сад отворённой.

— Неужто в дождь таскается по саду? — с сердцем проговорил он и вышел в сад. До него донеслись голоса: один голос его жены, другой — мужской. Недобрым сжалось боярское сердце.

— С кем это она там? — ворчал боярин и осторожно, крадучись, направился на голоса.

Сверкнула молния и осветила обнявшихся Солнцева и Марфушу. Заходила кровь боярина, кипучим ключом заклокотала в его жилах: ему хотелось броситься на них и задавить, задушить разом. Ещё более бешенство охватило его, когда он в своём сопернике узнал дружинника, своего убийцу, своего врага злейшего.

Настало прощанье. Марфуша обвила своими белыми, полными руками шею дружинника, впилась в его губы поцелуем да так и замерла.

«Меня никогда не обнимала так, всегда от меня рыло воротила», — со злобой он подумал, и дикий, не человеческий, сатанинский хохот вырвался из его наболевшей, клокотавшей гневом-злобою груди.

Он бросился на врага, схватил его за горло, но, почувствовав удар, обессиленный долгой болезнью, свалился на землю.

Долго лежал без памяти боярин; чуть не вся ночь прошла, но живучая натура на этот раз не подвела.

С трудом приподнялся он с земли и обвёл вокруг себя мутным взглядом. Наконец мало-помалу к нему начала возвращаться память. Боль сдавила грудь. Слишком глубокое оскорбление было нанесено ему. У него во доме чужой, пришлый, пришлый из враждебного лагеря человек соблазняет его жену, обнимает, целует её, говорит при нём, при живом муже о свадьбе, наконец чуть не убивает его, и всё это разом обрушивается на его седую, опозоренную голову. У Всеволожского захватило дыхание, и жгучие, горькие, старческие слёзы ручьями хлынули из боярских глаз. Долго рыдал старик, долго не мог он удержаться от слёз, а вдали забелела полоска зари. Измученный, обессиленный, поднялся боярин, утёр полою кафтана глаза и направился к дому.