Чтение онлайн

Из-за двери до него донёсся задавленный, заглушённый крик отчаяния.

— Кричит, проклятая! — прошептал Всеволожский. — Кричит; так-то и услышит её кто-нибудь. Сюда-то я никого не пущу, а в саду, пожалуй, слышно, а я сдуру ещё и стекло расшиб. Что за дурь на меня напала ноне! — говорил он в отчаянии, бросаясь опрометью на лестницу. Свеча от быстрого движения погасла; боярин спотыкался; сзади него раздавались крики; оторопь напала на Всеволожского; с трудом добрался он до верха лестницы и только тогда вздохнул спокойнее, когда очутился в покоях.

— Нужно в сад, в сад, не слыхать ли оттуда? — шептал он, бросая погасшую свечу на пол и бросаясь в сад.

— Жива я, жива, жива! — явственно доносился из подвала охрипший голос обезумевшей от ужаса боярыни.

Дрожь пробирала Всеволожского.

— Кричит, проклятая, кричит! — бормотал он, растерянно осматриваясь по сторонам. — Чем ей глотку-то заткнуть, чем?

Недалеко лежал огромный камень. Глаза Всеволожского блеснули радостью.

— Вот погоди же, кричи теперь хоть не своим голосом, — говорил он, бросаясь к камню.

С натянутыми на висках жилами, с напряжёнными мускулами рук принялся за тяжёлую, непосильную для себя работу, подбиваемый страшными криками жены. Камень сдвинулся с места и начал тихо "подвигаться. Вот и окно. Ещё несколько усилий, и камень, вдавив во внутрь железную решётку, наглухо закрыл окно. Крики затихли.

— Ну вот и ладно, — заговорил весело боярин. — На несколько дней хлеба хватит, а там околевай себе!

Боярыня долго лежала без памяти, наконец очнулась и открыла глаза. Сначала не поняла, где она, что с нею. Вскочив на ноги, с ужасом огляделась. Сверху пробивались в небольшое окно солнечные лучи и освещали страшную обстановку подвала-могилы.

— Господи, где я? Где я! Неужто он меня в могилу, в склеп унёс? — в ужасе, цепенея, говорила боярыня. — Неужто он меня с собой взял. Где же он, где?

С отчаянием закинула боярыня руки на голову и застонала; от холода дрожь пробегала по её телу. Она отчаянно закричала; этот крик и услыхал боярин.

— Господи, похоронили, — с помутившимися глазами кричала боярыня, — да я жива, жива!

Вскоре что-то тяжело грохнуло о железную решётку, и в подвале наступила могильная темнота.

Сама не своя повалилась Марфуша на разбросанную солому и зарыдала, горько, страшно зарыдала несчастная.

Более или менее успокоенным возвратился боярин в свои хоромы, точно камень тяжёлый, такой, какой он сейчас ворочал только, свалился у него с плеч.

— Теперь только тех покончить, — думал он, — а там всё будет хорошо.

Прошло часа три. Всеволожский сидел глубоко задумавшись, обдумывая какие-то планы. Наконец он поднялся, лицо его было спокойно, — видимо, какая-то удачная мысль созрела в его голове. Он хлопнул в ладоши. Со страхом выглянула из-за двери старуха.

— Что ж это до сей поры Марфы нет, аль без меня засыпаться стала? — с насупившимися бровями спросил старуху боярин.

— Не ведомо мне, боярин, отчего нетути её, а кажись, она завсегда вставала рано! — отвечала старуха.

— Поди покличь её, а коли спит, так побуди!

Не прошло и десяти минут, как возвратилась старуха.

— В опочивальне боярыни нетути, должно, встала!

— А коли встала, так я тебе кликнуть её велел, аль не поняла?!

— В саду нешто? — робко, с замиранием сердца проговорила старуха.

— Где хочешь ищи её, а чтоб она была здесь!

Старуха пропала часа на полтора; боярин ходил по хоромам и довольно улыбался. Снова явилась старуха, бледная, трепещущая, и прямо повалилась боярину в ноги.

— Ты что? — крикнул на неё Всеволожский.

— Хочешь, боярин, казни, хочешь милуй: виновата я, окаянная! — завопила она не своим голосом.

— В чём виновата-то?

— Везде бегала, везде искала, боярыни нигде нетути!

— Да куда же ей деваться? — грозно, наступая на старуху, спрашивал Всеволожский.

— Не знаю, милостивец, не знаю, кормилец. Покаюсь, грешница, я её со вчерашнего дня не видала.

— Как со вчерашнего? — зыкнул боярин.

— Да так, отец родной! Вышла она это в сад, а там…

— Что там? Говори, старая чертовка, — не то задушу, не жить тебе на свете! — гремел боярин.

— Ох, грех, ох, нечистый попутал! — вопила старуха.

— Да говори же, окаянная!

— В скорости, боярин, какой-то разбойник в дом ворвался...

— Ну, дальше-то что?

— Дальше-то? Дальше, милостивец ты мой, я выскочила на крыльцо, начала народ созывать, никто не вышел; побежала я в людскую, меня же оттуда взашей вытолкали, не захотели с чёртом связываться.

— Да что ты мне, окаянная, сказки сказываешь! Дело говори! Что дальше-то было?

— Дальше-то? Дальше ничего не ведаю. Боярыни я больше не видала; с перепугу-то я в уголке заснула, пока ты, кормилец, не разбудил меня!

— Да куда же ты смотрела, старая чертовка, на то ли ты в дому приставлена? А? Говори, проклятая?! — расходился не на шутку боярин.

— Прости окаянную меня, грешницу, уж больно я перепугалась!

— Перепугалась?! — кричал боярин, пиная ногами, валявшуюся на полу старуху. — Перепугалась? Погоди, треклятая, я тебя ещё пуще перепугаю, погоди ты, анафема! Запорю, повешу, удавлю я тебя!

— Помилуй, пощади, отпусти душу на покаяние! — вопила старуха.

— Пошла вон, проклятая!

Старуха быстро вскочила на ноги и бросилась было за дверь.

— Стой!

— Что прикажешь, милостивец? — слезливо проговорила старуха.

— Ступай в людскую, пошли холопов! — приказал боярин.

Старуха опрометью бросилась за дверь.

— Ну, дай Бог, чтобы и дальше так шло! — бормотал боярин. — Кажись, теперь всё ладно!

При одном шуме холопских шагов боярин преобразился, на его лице явилась суровость, в глазах заблестело бешенство.

— Ворота на запоре были? Никто после меня или раньше не выходил со двора? — строго спросил он выступившего вперёд тиуна.

— Никто, господин, не выходил, птица через забор не перелетала!