Чтение онлайн

Три месяца со свойственной ей прилежностью штудировала Александра немецкую грамматику, а в апреле партия отправила её в первую поездку по городам и посёлкам Рейнской области и провинции Пфальц.

Она успела полюбить свою уютную комнату и с грустью расставалась с прекрасным видом на убегающую к старому Берлину извилистую ленту шоссе, окаймлённую сосновыми рощами и цветниками. Эти дивные цветники казались чудом выросшими среди полей и рощ. Они алели, словно отблески заката, или напоминали крохотное лазоревое озеро.

Размеренно постукивая колёсами, поезд мчится вдоль, белого шоссе, обсаженного деревьями. Вечер тёпел и мягок. Мелькают поля, луга, виллы с садами. Вдали, отражая полный, яркий месяц, серебрится сказочный Рейн. Доносится запах цветущих вишен и абрикосов... Хочется в тишину, хочется пошептаться с природой, углубиться в нежно зеленеющий лесок... Мысль о городе навевает тоску, но огни его быстро приближаются, растут. Пахнет бензином, коксом, назойливо звонят трамваи. Вьётся длинной вереницей фланирующая по улицам воскресная публика. Надрываются граммофоны в душных кнейпах [17] ...

На привокзальной площади Людвигсхафена в таксомоторе Александру ждёт представитель партгруппы.

С широких современных бульваров с новостильными виллами автомобиль сворачивает в унылые улицы с казарменно скучными вытянутыми домами для рабочих и останавливается у подъезда Народного дома.

Огромный зал с хорами, человек на восемьсот, переполнен. Публика — рабочая; большинство приоделось к собранию, но мелькают и синие блузы. Стоит равномерный гул сотен голосов. Покрывая говор, несутся однообразные выкрики кельнеров: «Schnitt Munchner», «ein Pfalzer», «zwei dunkle».

Александру охватывает волнение. Она разглядывает зал, пытаясь найти в нём поддержку. Публика беседует, пьёт пиво, ждёт терпеливо, равнодушно. Александра ищет глазами женщин. Их много. Но на лицах не видно сочувствия, ободряющего интереса: глядят либо с чисто женским любопытством, в котором всегда скрывается доля злорадства, либо холодно-безразлично. Похоже, что в этом зале никто ничего от неё не ждёт.

Сердце бьётся мучительно. В голове ощущение странной пустоты, будто не осталось ни одной мысли. Речь не клеится. Александра делает усилие воодушевиться, пробует искусственный пафос и в конце концов переходит на деловой тон. Слушают внимательно, но холодно. Тока между ней и слушателями не устанавливается.

На душе смутно, скверно.

Раздаются вежливые аплодисменты. Председатель говорит заключительное слово. Репортёр партийной газеты просит конспект речи. Какие-то незнакомые лица обступают, расспрашивают о России.

У выхода Александру ловят соотечественники. Следует поток последних новостей колонии и мелких сплетен. Немецкие товарищи нетерпеливо машут руками — Александра приглашена в кнейпу пить местное вино.

Мужья подхватывают жён под руку. Впереди вертлявая черноглазая девушка-текстильщица с огромными серьгами и шарфом, кокетливо наброшенным на голову. Идёт, покачивая бёдрами. «Местная Кармен», — решает Александра. Мужчины так и липнут к ней: то один, то другой пытаются подхватить её под руку, но она ловко выворачивается и бесцеремонно хлопает их по спине: «Чего пристаёте?!» Смех её дразнит, зазывает, и она будто тешится своей властью. А женщины шипят, перекидываются ядовитыми замечаниями.

— Чего ты с нами увязалась? Совсем ей здесь не место... Шлюха!.. — досадует кривобокая ткачиха.

Худая, со слезящимися глазами работница с мыловаренного завода выражается ещё сильнее. Должно быть, их слова доносятся до «Кармен», так как поведение её становится ещё более развязным, а мужчины довольны, поддерживают взятый ею тон...

Александра расспрашивает своих спутников о деятельности комиссии по охране детей. Оказывается, что Елена, так зовут черноглазую девушку, — активный член комиссии.

— Одно я в жизни выносить не могу, если бьют, истязают детей, — восклицает она.

— Ха-ха-ха! Товарищ Елена становится сентиментальной. Это забавно.

Мужчины хохочут.

— Что вы, мужчины, понимаете! Скоты вы, и больше ничего.

— Не гневайтесь, товарищ Елена; заключим мир на сегодняшний вечер.

— С вами-то?! Много о себе воображаете! — И она с такой силой отталкивает подхватившего её маленького, плотного человека, что тот ударяется спиной об стену.

Снова взрыв смеха.

— Дрянь! Потаскушка... — шипят женщины.

— Я буду не я, если не подыму вопроса об её исключении из группы... Это же позор для партии! — возмущается кривобокая ткачиха.

— Совершенно напрасно вы, товарищ Марта, так нападаете на Елену, — запальчиво вступается белокурый юноша в велосипедном костюме. — Елена — прекрасная душа. И вам это известно. Достаточно вспомнить, как она работала во время последней стачки... Вы сами тогда говорили, что её пример других заражал. Я не знаю другого человека во всей партии, кто был бы так отзывчив на чужое горе, как Елена...

— Отзывчива! На ухаживания она отзывчива!

— Неправда! — вскипает юноша и сердито хлопает по седлу своего велосипеда. — Это вы с вашими елейными указками мучаете Елену, оскорбляете её... Вы все хуже попов! Не смеете вы бранить Елену и обзывать позорными именами; она — партийный товарищ.

— Девка она, а не партийный товарищ, твоя Елена!

— А вы... вы — старая ханжа и лицемерка! Погрязли в вашей стародевичьей добродетели, потому что все мужчины на вас, кривобокую, плюют...

— Ах ты, молокосос! Я ханжа? Я лицемерка? Да я сейчас тебя...

— Не связывайся с ней, main Schatz! — Елена берёт под руку белокурого велосипедиста, и они вместе уходят. Мужчины пускают им вслед циничные замечания; теперь и они не щадят Елену.

На углу она оборачивается и, будто дразня, кричит:

— Желаю товарищам женщинам такой же приятной ночи, какая предстоит нам, с моим Schatz’oм...

В кнейпе по-субботнему оживлённо и многолюдно. Густой дым от сигар, запах пива, взвизгивание нестройного оркестрика, пьяные голоса, хохот, вскрики...

Александру сажают за круглый стол посреди зала. Рядом усаживаются члены актива. Возле стола суетится хозяин кнейпы, сам приносит вино, расставляет зелёные бокалы. Александру знакомят с жёнами редактора, председателя, казначея, «академика» [18] . Бесцветные лица, вульгарные фигуры, затянутые в жестокие корсеты, пёстрые шляпы, пёстрые блузки — явное намерение принарядиться.

— Что у вас делается в области охраны материнства? — пробует втянуть их в разговор Александра.