Чтение онлайн

Они поднимаются по широкой, но банально казарменной лестнице. В дверях старичок отбирает билеты. За вход двадцать пфеннигов.

Большой, казённого вида зал; освещение скромное. Кругом столы с красными скатертями, плохонький оркестр. За столами группы — пьют пиво, кофе. Посредине кружатся пар пятнадцать, все молодёжь, девушки — почти подростки, безусые юнцы. Лишь в виде исключения провальсирует со своей дамой более солидный мужчина, с лихо а lа Вильгельм зачёсанными усами и воротником до ушей. По залу разгуливает джентльмен во фраке и с осанкой министра — это распорядитель танцами.

Пары кружатся с деловым видом, добросовестно выделывая па. Из-за коротких платьев мелькают сомнительной чистоты юбки, и режет глаз несоответствие светлых платьиц, долженствующих напоминать бальный туалет, и грубых уличных башмаков.

Распорядитель величественным жестом останавливает музыку. Пары остаются неподвижно на своих местах, там, где застал их нежданный перерыв. Не спеша обходит их распорядитель, собирает в привешенную сбоку сумочку по десять пфеннигов с пары. Музыка возобновляется, и пары снова кружатся деловито, старательно...

Александра обращает внимание на двух свеженьких, хорошеньких девушек, сидящих за соседним столом. Трое мужчин, посолиднее, забавляют их, очевидно, не совсем приличными анекдотами. Девушки смеются, но вид у них смущённый, и только щёки пылают ярче и ярче. На столе длинные, узкие бутылки рейнского вина, и кавалеры щедро подливают его в бокалы смеющихся, хмелеющих девиц.

— Это ещё честные девушки, — решает товарищ Берта, — швейки или продавщицы, мои коллеги. Живут где-нибудь в тёмной, скучной, серой комнате с окнами на стену... Встают в тот час, когда особенно сладко дремлется и когда усталые за ночь члены только что начинают отходить... Пьют жидкий, невкусный кофе и бегут в мастерскую, в магазин... Длинный, однообразный день впереди. Бестолковая требовательность публики, деланные улыбки... Ноет спина, болят ноги... Уж как ненавидишь всю эту публику потребителей, что требуют от тебя сапог меньше их лап, да чтобы сидели как туфли. Иногда, ей-богу, хочется сапоги им тут же в морду швырнуть... Обед наскоро, без аппетита; его отбивает усталость... А когда тушатся огни в магазине и, надевая шляпу перед зеркалом, подумаешь, что предстоит долгий вечер в этой скучной, холодной комнате, что будешь долго ворочаться на своей узкой постели, тогда огни танцлокаля, его вальсы, смех, шутки, ухаживания представляются заманчивым раем.

Но, конечно, одной идти неудобно.

Всегда должна найтись какая-нибудь более опытная соблазнительница, товарка: она уговорит пойти — поглядеть только... Уже с утра волнуешься при мысли о предстоящем развлечении... Работаешь легко. С покупателями необычайно приветлива... Не видишь, как день промелькнул. Летишь к себе на пятый этаж с бьющимся сердцем, приодеться... И тут, впервые, убеждаешься, какой у тебя жалкий гардероб. Пожалеешь, что нет белых нитяных перчаток и этакого пышного голубого банта, чтобы волосы подвязать... Оденешься и постучишься к квартирной хозяйке, в её зеркало поглядеться. Уж конечно та полюбопытствует: куда? И соврёшь: «к подруге, на именины»... В первый раз редко веселишься, сидишь у стенки, никого не знаешь... Но понемногу втянешься: пригласят на танцы, посмешат, угостят пивом... Пока это только танцы и пиво — опасность невелика. Обыкновенно кавалеры такие же церковные крысы, как и сама. Их ухаживание платоническое. Ну конечно, влюбляешься, ждёшь его прихода... Поцелуешься в тёмном углу. Но и он одинаково застенчив и неопытен, капканов не ставит. Хуже, гораздо хуже, когда вдруг являются вот этакие господа, как те, что спаивают двух девиц... Весьма возможно, что это чиновники с хорошим окладом, может быть, даже офицеры. Это — охотники на свежую дичь. Увидят хорошенькую дуру, что своими наивными глазами смотрит на мир Божий и втайне мечтает о двух вещах: об ажурных чулках и о женихе с завитыми усами... О, они, эти господа из хорошего общества, умеют обойти глупых, доверчивых девчонок! Не пожалеют ни денег, ни времени. И какое у них терпение!.. Откуда берётся, удивляешься. — В голосе горечь, и тени неприятных воспоминаний бродят по некрасивому лицу.

«Неужели и она через это прошла? Такая некрасивая...» — думает Александра.

— Вы не думайте, что они всегда выбирают хорошеньких, — будто угадав её мысль, продолжает Берта, — им важно, чтобы была «свеженькая». Да у каждой что-нибудь найдётся: у одной волосы, у другой зубы... у этой руки. — И она усмехается, невольно оглядывая свои действительно красивые маленькие ручки с нервными, тонкими пальцами. — Начнут с разговоров... Заинтересуют... Другой язык, знаете, тонкое обращение. Бывает, что стихи принесут в кожаном переплёте с золотом. А чаще начнут вместо пива и вина требовать мороженого. Другие девицы завидуют — не у каждой такой щедрый кавалер! И танцуешь вдоволь: эти не экономят на танцах. Повозится с тобою, повозится, а там в один из вечеров напоит посильнее, порасскажет двусмысленностей, от которых кровь загорится, под столом руку или ногу жмёт... Встаёшь из-за стола, всё плывёт... Хохочешь... Шатаешься. А он и подхватит: «Едем кататься!» Ну дальше-то всё понятно, рассказывать не стоит. Плачешь, трусишь, стыдишься... К чему побежишь... Если ещё нравишься, начнёт он уверять тебя, что женится... А через неделю вдруг исчез. Переехал и пропал... Вот, поглядите, эти бедные дурочки уж целовать себя позволяют... Рановато...

Хохот за столом, где пьют рейнское, становится непристойнее, обращение с дамами — вольнее. И среди смеха блондиночка уже кладёт охмелевшую голову на плечо соседа... А другая, припав к столу лицом, не может выпрямиться и хохочет истерически, пьяно... А пары всё кружатся, внезапно прекращая танец, когда величавым жестом распорядитель останавливает оркестр. У входных дверей две новые посетительницы: одеты по последней моде, причёски тюрбанами, юбки перетянуты обручами. Стоят под руку, оглядывают зал внимательными, ищущими глазами и, махнув рукой, снова уходят.

— Видели? Это уже профессионалки. Им тут нет поживы. Зал, где они господствуют, за два дома отсюда. Существует своего рода антагонизм между обоими залами... Профессионалку сюда не пустят. Засмеют... Слышали, какие замечания пускали этим двоим вслед? Зато и приличная девушка туда, в Пальменгартен, не пойдёт. Разве со своим кавалером, выпить кружку пива и поглядеть. Но танцевать там — ни за что. Я вам говорю, целая иерархия... Хотите, пойдём сейчас в Пальменгартен? Здесь больше нечего смотреть, да и в двенадцать часов танцы прекращаются.

В Пальменгартене зал наряднее: освещён ярче. За столами преобладает вино. И мужчин больше, чем женщин, мужчин всех возрастов и социальных оттенков. Посредине зала кружатся пары. Часто женщина с женщиной. И одеты они, женщины, с явным желанием выделиться: у одной — ультрамодное платье, у другой — невероятно огромная шляпа, третья — без корсета, ходит покачивая бёдрами, перегибаясь в талии... Лица нарумянены, глаза подведены. Две одинаково одетые в короткие плиссированные юбки, намазанные девицы танцуют «дикий танец», кружась каждая в отдельности, отчего подолы высоко взлетают, показывая ноги выше колена.

Пьяный говор и смех насыщают атмосферу. Входят всё новые и новые люди. Вот тоненькая, ещё совсем молоденькая, в блузочке и чёрной юбке, явно подвыпившая, выбежала на середину зала и начинает кружиться, надев набекрень чей-то котелок. За ней бегут два господина, стараются поймать, налетают на танцующих и все, кучей, падают на скользкий паркет, при взрывах общего хохота.

Намазанная, с изношенным, но ещё красивым лицом женщина подсаживается то к одному, то к другому мужчине, старается разговориться, берёт папироску, протягивает руку к вину. И когда её грубо отстраняют, равнодушно встаёт и идёт дальше той ленивой походкой, какой любезные хозяйки в гостиной обходят скучающих гостей.

— Ну что, насмотрелись? Теперь можно и по домам. — Александра и её спутники встают. Проходят мимо пьяного стола: женщины на коленях у мужчин целуются, обнимаются... Но веселья нет. Есть только нервно-хмельной смех женщин и тяжёлый, пьяный хохот мужчин.

С какой жадностью вдыхается свежий ночной воздух! Что за беда, что он пропитан копотью и дымом фабричных труб! После пьяной атмосферы танцлокаля и он кажется ароматным. Перед глазами — мелькающие, пёстрые фигуры танцующих, в ушах — пьяные выкрики, на душе — смутно и тошно...

С какой радостью возвращалась Александра в свою уютную комнату на Хубертус-аллее. Как хорошо в этом бурном тревожном мире иметь свой уголок, где можно побыть одной, среди своих книг, рукописей, мыслей. Как хорошо никуда не спешить, не осматривать достопримечательностей, не лазить на башни и не дрожать при мысли: удастся ли сегодня? Снова принадлежать себе, только себе...