Чтение онлайн

Выйдя на лесную полянку, она бросилась на траву и долго-долго глядела в белесоватое, как глаза чухонских молочниц, небо. Всеми лёгкими впитывала она живительный, густо насыщенный сосной воздух, а мысли убегали далеко-далеко, в раннее детство, на мызу Куузу, где дедушка-финн строил своё молочное хозяйство и где в мирной повседневности никто не думал о великих войнах и социальных переворотах.

Финляндия! Отсюда начинались самые разные этапы её жизни. Девочкой-подростком посещала она с матерью финских друзей в их красиво убранных гельсингфорсских квартирах, которые были скромнее питерских, но уютнее. В честь гостей из Петербурга вечером зажигали не лампы, а множество свечей в канделябрах, и в комнатах играли необычные, таинственные тени.

Потом, работая над книгой «Жизнь финляндских рабочих», она часто приезжала сюда, встречалась с вождями социал-демократии — Урсином, Маннером, Хильей Пярссинен.

И вот в новый, важнейший этап её жизни она опять оказывается в Стране тысячи озёр. Чем её обогатит этот этап? Какие сулит встречи?

В свои сорок пять лет она по-прежнему была необыкновенно привлекательна. Её стройное гибкое тело казалось натянутым как стрела, готовая вылететь из лука. Она всегда была интересным собеседником, с неизменным чувством юмора, иногда чуть язвительным...

В Мариинском дворце, где помещался большевистский комитет РСДРП, её уже давно ждали. Когда ей навстречу вышел богатырь матрос с иссиня-чёрной бородой, она уже поняла, что это Дыбенко и что она влюблена в него. По тому, как блеснули его огромные чёрные глаза, было видно, что её чувство взаимно.

— Товарищ Коллонтай, — заговорил Дыбенко чуть хрипловатым басом. — Народ на Соборной площади уже собрался, но связь с Петроградом прервана, и получить ленинскую резолюцию мы никак не можем. Так что придётся начинать без заготовленной резолюции.

Огромная площадь была запружена народом. Кроме русских матросов, в толпе было много финнов.

Ступени собора, заменявшие обычно на митингах трибуну, тоже были усеяны людьми. Протиснуться туда было невозможно.

— Как же я буду говорить? — встревожилась Александра. — Меня же никто не увидит!

— А вот так. — Дыбенко присел на корточки. — Тёма, подсоби, — сказал он стоявшему возле него матросу.

Через минуту Александра сидела на широких плечах Дыбенко. Взметнувшись над толпой, она почувствовала головокружение. Ей почудилось, что её, шестилетнюю Шуриньку, переносит через бурлящий поток бородатый адмирал без погон. Но пахнет от адмирала, как от полотёра Андрюши...

— Товарищ Коллонтай, народ ждёт, волнуется, — прошептал Дыбенко, слегка поведя плечами.

— Интересно, что тебе пишут из дома, товарищ, — начала Александра, ещё не очнувшись окончательно от нахлынувшей грёзы. — Небось пишут, что стало голодно? Нечего есть, а? Детишек и то одеть не во что? Или что твой брат вернулся с фронта безногим? Или даже ещё не вернулся, а лежит в госпитале, откуда прислал письмо? А что пишет твоя сестра? Что хоть иди на панель — другого выхода нет: обуться, одеться не во что, с голодухи хоть помирай! Нет больше сил смотреть, как мучаются старики родители, как малые дети мрут с голоду! А что пишут тебе односельчане? Что твоя жена или невеста, изнывая без мужской ласки, ходит к твоему соседу, увернувшемуся от службы?

Толпа всколыхнулась.

— Да эта барынька прямо в сердце матросское заглянула... Баба, а усё понимаить... — послышалось с площади.

Сквозь толпу к Дыбенко пробился запыхавшийся Куусинен, большевик из гельсингфорсского Совета.

— Товарищ Дыбенко, Петроград на проводе. Товарищ Ленин желает лично вам продиктовать резолюцию митинга.

— Придётся вам, товарищ Коллонтай, обратно стать на ножки. — Дыбенко опустил Александру на землю и побежал к Мариинскому дворцу.

Толпа зашумела:

— Пущай говорит сестрица... Чего вы ей глотку-то затыкаете?

— Товарищ Коллонтай, разрешите, теперь я буду вашей трибуной? — сказал матрос, которого Дыбенко называл Темой. — А ну-ка, Куусинен, подсоби.

— А что вам говорят эсеры да меньшевики, — продолжала Александра, вновь возвысившись над толпой. — Что внушает вам правительство Керенского? Воюйте, ребята, дальше. Продолжайте проливать свою кровь за Русь-матушку, а другими словами, за капиталистов, за их прислужников! Где ваши враги, матросы? Обернитесь назад. Ваш враг у вас за спиной. Ваш враг тот, кто гонит вас в бессмысленный бой с такими же обездоленными, как вы сами! Нет, товарищи матросы! Хватит! Власть должна принадлежать тем, кто трудится. Вам — вот кому! Долой буржуазное правительство! Да здравствует власть рабочих и крестьян! Да здравствует власть Советов!

Под крики «ура» матрос опустил Александру на землю. Она с благодарностью пожала ему руку:

— Как вас зовут, товарищ?

— Машинист линкора «Император Павел Первый» матрос первой статьи Малолетко Артемий Фёдорович.

— Малолетко? Какая смешная фамилия! Она совсем не подходит вашему солидному виду. А сколько же вам лет, Тема?

— Восемнадцать, товарищ Коллонтай.

— А я думала, лет тридцать. Ну тогда вы в самом деле малолетка, — рассмеялась Александра, сделав матросу «козу».

— Тема, ты что это вокруг товарища Коллонтай увиваисси? — вернувшийся из Мариинского дворца Дыбенко сурово смотрел на Малолетко. — Вместо того чтобы лясы точить, давай-ка лучше зачитай нашу большевистскую резолюцию! — Он протянул листок бумаги.

— Вот меньшевик Мазик выскажется, я и прочту, — смущённо протянул Малолетко.

— То-то же... И смотри у меня [27] !

Пока докладчик произносил свою речь, Малолетко забрался на фонарный столб.

— Поднялась волна революции! — выкрикивал Мазик. — Смело ринулась она на тёмную, мрачную скалу, одним ударом обрушила она её подмытые, расшатанные устои. Отступает она на миг и снова с ещё большей силой набрасывается на скученные нагромождённые обломки, размывает и относит их в морские глубины. И не упадёт, не успокоится волна, но будет расти, вбирая в себя новые силы, пока не довершит своё дело победы...

— Тебе же, предавшему революцию Бонапарту-Керенскому, — послышался голос Малолетко, — шлем проклятия в тот момент, когда наши товарищи гибнут под пулями и снарядами и тонут в морской пучине, призывая защищать революцию. И когда мы все, как один, за свободу, землю и волю сложим свои головы, мы погибнем в честном бою в борьбе с внешним врагом и на баррикадах — с внутренним, посылая тебе, Керенский, проклятия за твои призывы, которыми ты старался разъединить силы фронта в грозный час для страны и революции.

Дружным пением «Интернационала» толпа заявила о принятии резолюции.

После митинга Дыбенко предложил Александре покататься на катере по заливу.

Катер медленно обходил финские шхеры, и дружелюбные чайки приветливо махали Александре и Павлу своими белыми крыльями. Когда линия горизонта размылась и свинцовое небо стало постепенно сливаться со свинцовыми волнами, катер повернул в сторону Гельсингфорса.

Катер долго не мог пристать к пирсу, волна подбрасывала его, вскипая и разлетаясь.