Чтение онлайн

Прибывший в Италию вместе с другими священнослужителями для заключения унии между католиками и православными восьмидесятилетний старец Гемист Плифон привлёк к себе внимание Козимо Медичи и его друзей не защитой православной веры, а рассказами о древнем содружестве последователей Платона, собиравшихся для интеллектуальных бесед в саду Академии, где был священный участок Муз, а также жертвенники Прометею, Эроту, Афине, Гераклу (Paus., I, 30, 1–2), где росла олива, посаженной от священного дерева Афины на Акрополе (Op. cit, I, 30, 2–4), а благочестивый настрой создавало пение цикад (Diog. Laert., III, 1, 7), посредников в общении верующих с Музами (Plat. Phaedr., 259c).

Через двадцать лет итальянцы попытались осуществить возрождение платоновской Академии, каковое свершилось в 1459 году, незадолго до кончины Козимо Медичи. Появляется, по характеристике А. Ф. Лосева: «…вольное общество людей, влюблённых в Платона и в платонизм» [8] , что-то среднее «между клубом, учёным семинаром и религиозной сектой» [9] . Место собраний новых академиков – вилла в Кареджи, где устанавливается бюст Платона, якобы найденный на руинах афинской Академии, пополняется библиотека, разбивается сад с установленными в нём антиками, впоследствии превращённый Лоренцо Медичи в знаменитый на всю Италию ботанический сад, с оливой Минервы, миртом Венеры, дубом Юпитера, любимыми древними академиками платанами и пиниями [10] . Он воспринимался, по словам Марсилио Фичино, «как некий храм созерцания», где сам философ (имевший духовный сан) пел гимн, посвящённый Космосу, «по орфическому обряду» [11] . Следовательно, сад виллы в Кареджи практически выполнял ту же сакральную роль, что и священный участок Муз в саду афинской Академии.

То, что Афины, а не Александрия с её Мусеем и Библиотекой, где при Птолемеях трудился гораздо более многочисленный «хор» поэтов и учёных, послужили образцом для флорентийских гуманистов в этот период, вполне объяснимо. В Александрии не сложилось философской школы, которая могла бы хоть как-то быть сопоставимой со школой Платона. Ведь даже Аристотель, создавший свой Мусей в руководимом им афинском Ликее, отошел в эпоху Возрождения в тень «божественного» Платона. Что касается Александрии, то тамошние эклектики и скептики (хотя труды Секста Эмпирика уже читались, переводились на латынь и комментировались) и вовсе не могли сравниться по популярности с философами Академии. Неоплатонизм, хотя и зародился в Александрии, но уже в те годы, когда, после пожаров и погромов, Мусей и Библиотека жили, скорее, прежней славой. Наконец гуманисты просто плохо представляли себе, как был устроен Александрийский Мусей. Афины, только в 1458 году покоренные турками, по-прежнему воспринимались как примыкающая к Италии часть христианского мира, утраченная лишь на время. Туда часто ездили итальянские купцы и путешественники. Далекая Александрия уже восемь веков принадлежала миру ислама. Изредка попадавшие в мамлюкский, а затем в турецкий Египет европейцы видели чисто восточный город с несколькими обломками, свидетельствовавшими о древнем величии. Все, что было известно о пространственной организации Мусея и Библиотеки, укладывалось в скупые строки Страбона: «Мусей… является частью помещений царских дворцов; он имеет место для прогулок, экседру и Большой дом, где находится общая столовая для ученых, состоящих при Мусее. Эта коллегия ученых имеет не только общее имущество, но и жреца, который прежде назначался царями, а теперь – Цезарем» (Strab., XVII, 1, 8, C794. Перевод Г. А. Стратановского).

Конечно, всем образованным людям Италии того времени, и клирикам, и мирянам, было известно о книжных богатствах Птолемеев, ведь о нём сообщал Иосиф Флавий, один из самых читаемых авторов в христианском мире. Предание о том, как мудрый царский советник Деметрий Фалерский пригласил в Александрию семьдесят толкователей иудейского Закона, и они, вдохновленные Св. Духом, создали совпавшие до единого слова переводы Св. Писания, ставшие ценным экземпляром Библиотеки, воспринималось как безусловный исторический факт. Перечитывая текст «Иудейских древностей», итальянцы с завистливым восторгом выделяли строки, где говорилось о том, как Деметрий Фалерский старался собрать все имеющиеся на Земле книги (Ioseph. Ant. Iud., XII, 2, 1). Действительно, в XV веке, когда собирание древних рукописей становилось для многих смыслом жизни и доходило до настоящей охоты за ними, о Библиотеке, насчитывавшей пятьсот или семьсот тысяч свитков, можно было только мечтать. Марсилио Фичино все время своего служения дому Медичи усердно изучал, переводил на латинский, комментировал и любовно переписывал античных авторов от Платона до мифического Гермеса Трисмегиста, но скромная вилла в Кареджи не смогла бы вместить и малой части сокровищ Александрийской Библиотеки. Даже знаменитая папская библиотека в Ватиканском дворце (Bibliotheca Apostolica Vaticana) на тот период насчитывала лишь от 5 000 до 9 000 томов. Между тем основатель Ватиканской Библиотеки папа Николай V собирал её как главное украшение своего дворца, в подражание Птолемеям [12] .

Примечательно, что для этой библиотеки, в 1526 году, по личному заказу папы Льва X (сына Лоренцо Медичи), крещеный мавр из Магриба, прозванный Львом Африканским, создал рукопись большого труда, открывшего для европейцев страны Африки. Спустя четверть века рукопись была напечатана в Венеции, затем выдержала множество изданий и была переведена на главные европейские языки. Благодаря Льву Африканскому европейцы получили и первое подробное описание Александрии, «большого города Египта».

Перед читателями предстал многолюдный портовый город, куда прибывают корабли не только со всего Средиземноморья, но со всех портовых городов Европы, где продаются разнообразнейшие товары, но город неблагоустроенный, с обезлюдевшими, разрушенными ещё крестоносцами кварталами. От времен Птолемеев и римлян оставались цистерны, в которых отстаивалась нильская вода; о них рассказывалось еще в «Записках» Гая Юлия Цезаря (De bell. Alex., 5). О славном прошлом напоминал холм в центральной части, где находили много древних ваз. Лев Африканский говорит о часовне среди городских развалин, где, якобы, покоится тело почитаемого мусульманами Александра Великого, тогда как другие путешественники утверждали, что могила давно потеряна. Так называемую колонну Помпея (в действительности – колонну Диоклетиана) автор ошибочно отождествляет с Александрийским Маяком [13] .

Впрочем, искушенного читателя, знакомого с текстом Страбона, эта оговорка вряд ли могла ввести в заблуждение. Примерно в те же годы, оставив изображения древнеримских развалин, голландец Мартен ван Хеемскерк приступил к созданию серии гравюр, показывающих его реконструкции семи чудес Древнего Мира. Среди них был, конечно же, Александрийский Маяк, который художник правильно разместил на Фаросе, связав его с городом Птолемеев почему-то не прямой, а характерной для художника-маньериста извивающейся змеёй линией дамбы.

Итак, Александрия постепенно начала восприниматься как неотъемлемая часть классического наследия, наряду с Римом и Афинами. Наследия, которое предстояло вновь освоить и переоценить во имя возрождения культуры. Тем временем происходили большие перемены и в сознании тех, кто творил и поддерживал эту возрождающуюся культуру. В преддверие эпохи Барокко неоязыческий пыл итальянских гуманистов сменился торжеством католической веры. Творческие эксперименты художников, жаждавших «мусической одержимости» перешли в сложную игру с формой в сочетании с тяготением к экзотике, что вызвало желание изучать уже не только классические образцы древнего искусства, но и всевозможные диковины природы, занимающие теперь полки европейских «кабинетов» и «студиол» как полноценные экспонаты, наряду с антиками. А развивающееся с начала XVI века конструирование всевозможных механических игрушек и автоматов, оптических приборов и экспериментов с электрической силой добавило к этим коллекциям ещё и произведения технической мысли. Слово «кабинет» некоторое время употреблялось как параллель к «саду Муз», но наметившееся было соединение такого сада или капеллы Муз с коллекциями антиков, философской академией, художественной школой, где учили по собранным образцам, оказалась непрочной. Музей, ранее понимаемый гуманистами как сакральный центр места, где осуществляется всё многообразие мусической деятельности, обрёл более узкое значение хранилища предметов, а позже – вытеснил из употребления и наименование «кабинет» редкостей, сделавшись единым термином с вполне современным значением. Оставалась только связь музеев и публичных библиотек, разрушенная, к сожалению, в XIX и XX веках [14] .

В период становления музеев и публичных библиотек интерес к Александрии с её коллекциями, книжными богатствами и механическими мастерскими при Мусее неизбежно усиливается. Птолемеи превозносятся как предшественники современных просвещенных монархов, дающих кормление не только поэтам и художникам, но и ученым. Печатный станок, делавший книги более дешёвыми и более доступными, позволял теперь собирать практически все сочинения древних и новых авторов, не прибегая к услугам переписчиков. Сотни тысяч птолемеевских свитков еще оставались верхним рубежом для библиофилов, но книгопечатание порождало надежды когда-либо приблизиться к этому рубежу. Идеальный образ публичной библиотеки опять-таки искали в классической древности. В самом начале XVII столетия из-под пера Юста Липсия, крупнейшего филолога своего времени, поклонника философии стоиков, издателя и комментатора Проперция, Тацита и Сенеки, выходит первое исследование, посвящённое библиотекам античности, сочинение «О библиотеках» (De bibliothecis syntagma) [15] .

Присутствующее в оригинальном названии греческое, написанное латиницей слово syntagma обозначает сложившийся у античных авторов литературный жанр, подразумевающий последовательное изложение подобранных и систематизированных сведений о каком-либо предмете. В данном случае, все сведения о древних библиотеках, извлечённые из памятников греко-римской словесности, облегчив тем самым труд учёных следующих поколений. Естественно, Александрийская Библиотека занимает в этом ряду первенствующее положение. Примечательно, что библиотечное дело, по Липсию, вообще начинается в Египте, и птолемеевское детище наследует традиции библиотеки мифического фараона Осимандуя (Osymanduas) (Diod. Sic., I, 46, 1–49, 6). Заслуга Птолемеев в том, что они сделали сокрытое явным, то есть, спрятанные в египетских храмах сокровища явили всему миру, присовокупив их к приобретённым книгам Аристотеля и множеству других книг, покупаемых и переписываемых на царские деньги. Конечно же, для Липсия величайшим событием в истории Библиотеки стал перевод Библии, занявший достойное место среди библиотечных свитков. Исчисляя их общее количество, Липсий останавливается на самом большом числе, упомянутом авторами: семьсот тысяч. Липсий поддерживает и подкрепляет два сложившихся к тому времени мифа о Библиотеке: во-первых, создателем Библиотеки безоговорочно объявляется Птолемей II Филадельф, во-вторых, вся Библиотека (вся целиком) сгорела в страшном пожаре, учинённом диктатором Юлием Цезарем. И это богатство погибло безвозвратно (O thesaurum, sed in re aeterna non aeternum!). Добавим также, что Липсий отождествляет царскую Библиотеку с библиотеками храма Сераписа, в портиках которого Клеопатра VII якобы обустроила новое собрание книг, приобретённых после пожара, тогда как это были разные Библиотеки.

Проследив затем историю библиотек Писистрата, Аристотеля, Атталидов, наконец – частных и публичных библиотек Рима, Липсий возвращается в Александрию, уделив девятую главу своего труда Мусею, «заодно» (in occasione), как пишет автор.

Предоставленные самим себе библиотеки оказались бы посещаемы лишь случайными людьми, и вряд ли бы там могли быть налажены плодотворные учёные изыскания. Предусмотрев это, Птолемеи учредили при Библиотеке союз мудрых и образованных мужей, обеспечивая их всем необходимым для беспечной жизни, проводимой в писательском труде, в диспутах, в чтении. Число их, по Липсию, было немалым, и расходы на них требовались немалые. Получается, что Мусей сложился при Библиотеке, тогда как, по нашему мнению, больше оснований полагать, что наоборот, Библиотека стала дополнением и завершением длительного процесса формирования Мусея, под которым Липсий, совершенно справедливо, понимает не столько культовое пространство, сколько учёное сообщество, члены которого замещались по мере появления вакансий. Их «немалое» число стало третьим мифом, дожившим, к сожалению, до наших дней: как будет показано нами в соответствующей главе, число постоянных членов Мусея едва ли превышало круг в десять – пятнадцать человек.

Значение липсиевой Синтагмы не только в ценном подборе источников. Не ограничиваясь историческим исследованием, автор предлагает целую программу возрождения библиотек, взывая к мудрости и щедрости князей Священной Римской империи германской нации. Он призывает не жалеть средств на их украшение (специальная глава его труда рассказывает, какое великолепное убранство имели древние библиотеки), и собирать все книги, вне зависимости от высказываемых в них мнений. Это лучший способ для правителей прославить в веках свои имена: «Где вы, князья? Кого из вас обжигает и воспламеняет столь славный огонь подражания?». Таким призывом Липсий заканчивает книгу. Его цензор добавляет от себя, что собранные в ней сведения могут послужить в качестве образца и побуждения к деятельности (ad stimulum conferant et exemplum).