Чтение онлайн

После того, как в 1954 году в Париже вышла книга «Мартын Задека. Сонник», содержавшая развернутую концепцию снотворчества, специфические особенности ремизовского жанра стали находить объяснение в близких контактах писателя с сюрреалистами, во внешнем совпадении его творческих методов и приемов и установок этого движения, во влиянии, которое русский писатель испытал, оказавшийся волею судьбы в пространстве французской авангардистской культуры [533] . Сюрреалисты действительно высоко оценили его достижения в области интерпретации бессознательного и, очевидно, были не против того, чтобы его имя числилось в участниках движения. Устанавливая принципы нового направления в «Манифесте сюрреализма» 1924 года, А. Бретон не стеснял себя временными или же идеологическими границами, смело причисляя к провозвестникам сюрреализма Д. Свифта, Ф. Шатобриана и А. Рембо. Свифт объявлялся сюрреалистом «в язвительности», Шатобриан — «в экзотике», а Рембо — во всей его жизненной практике. Уже в этом программном документе сюрреалистического движения был зафиксирован интерес к сновидениям как к уникальному источнику творчества, проявляющемуся вне контроля со стороны разума и вне каких бы то ни было эстетических или же нравственных установок.

Алогизм сновидений был для Ремизова неприкосновенен; он не подлежал прямому сопоставлению с событийным потоком жизни, потому что «события сна всегда ярче и резче, а чувства глубже» [534] . Сюрреалисты, признавая за сновидением выражение особой реальности человеческого существования, свободной от власти сознания, видели в Ремизове своего союзника. Некоторые положения «Манифеста сюрреализма» и ремизовские рассуждения о природе снов имеют почти текстуальные совпадения. Например, мысль о непрерывном движении сновидений, которые лишь вынужденно прерываются дневным сознанием, у Ремизова высказана в очерке «Сонник» (1926): «Сны как бы прерываются бодрствованием, а на самом деле, проникая бодрствование, непрерывны — нигде не начинаются и не имеют конца или: уходят в глубь веков к первородному, к самой пуповине бытия — так по Эвклидовой мерке, и в безвременье — по счету сонной многомерности» [535] . Бретон в своем «Манифесте» выдвигает похожее предположение: «Судя по всему, сон, в границах, в которых он протекает (считается, что протекает), обладает непрерывностью и несет следы внутренней упорядоченности. Одна только память присваивать себе право делать в нем купюры, не считаясь с переходами и превращая единый сонв совокупность отдельных сновидений» [536] .

В середине 1920-х годов французский читатель получил возможность познакомиться с оригинальным литературным дарованием Ремизова. Переводы текстов, описывавших, по собственному выражению автора, «подлинные ночные приключения», впервые были опубликованы в «La Revue francaice politique et litt'eraire» (1925. 15 марта, № 50). В 1926 году литературные сны увидели свет в парижском «Les Chroniques du Jour» (15 мая, № 3), а в 1927 году — в марсельском журнале «Cahiers du Sud». Речь идет о «снах» из циклов «Бедовая доля» и «С очей на очи»: «Черт и слезы» («Le diable et les larmes»), «Лев» («Le lion»), «Не кусайся» («Le vainqueur»), «От тигра до крючка» («Le tigre de V'ereia»), «Обезьяны» («Les Singes»), «Ведьма» («La Sorci`ere»), «Dame de No"el», «Татарин» («Le Tatare»), «Двойник» («Le sosie»), «Светлый и девочка в лохмотьях» («Le lumineux et la petite fille en guenilles», «Гуси да лебеди» («Les oies et les cygnes»), «Волк съел» («Le loup a d'evor'e»), «Не могу уйти» («Je ne puis m’en aller»), «Двери» («La porte»), «Белый голубь» («Le pigeon blanc»). Первоначально они публиковались в сборнике «Рассказы» (СПб., 1910), третьем томе Сочинений писателя (СПб.: Шиповник, [1911]), в сборнике «Подорожие» (СПб., 1913). В 1933 году по-французски вышла книга «Тургенев-сновидец», в значительной степени развивавшая ремизовскую «гипнологию» [537] . Бессознательное, так интересовавшее сюрреалистов, преломлялось у Ремизова и в эротической теме. Не случайно переводчиком его «Повести о бесноватой Соломонии» — книги, изданной в Париже в 1936 году, стал сочувствующий сюрреализму писатель Ж. Лели [538] . В 1930 годы Ремизов тесно общался с ведущими представителями сюрреалистического движения, о чем, в частности, свидетельствуют письма А. Бретона, Ф. Супо, Ж. Полана, Р. Домапя, Р. Шара, сохранившиеся в его архиве.

В марте 1938 года в Париже под обложкой журнала «Cahiers G. L. M. G.L.M.» (№ 7) увидел свет сборник «Траектория сна». В основание концептуального для сюрреалистов издания, открывавшегося программной статьей А. Бегена «Сон и мечта», была положена задача представить сновидение как «другую» реальность, питающую творческий гений представителей различных сфер гуманитарной деятельности. Первый раздел объединял сочинения Парацельса — знаменитого уроженца Швейцарии, врача и естествоиспытателя, «Текст» немецкого ученого и прозаика Г. К. Лихтенберга, снискавшего славу «немецкого Свифта» и, по характеристике Бретона, одного из первых, кто приблизился «к подлинному пониманию смысла сновидческой деятельности». Сюда же вошли произведения одного из представителей «бури и натиска», писателя, поэта и проповедника К.-Ф. Морица; трактат живописца А. Дюрера «Пейзаж сна» в переводе М. Эрнста, сопровождавшийся публикацией одноименной гравюры. Мысль Возрождения представлял фрагмент из 37-й главы жизнеописания Дж. Кардано — итальянского математика и философа-мистика. В ряду предшественников сюрреализма нашел свое место и А. С. Пушкин: великий русский поэт именовался в оглавлении сборника эмблематично, без инициалов, — «Poushkine». Следом был напечатан рассказ «Сон» К. Форнере, а завершал раздел писатель Лука, произведение которого «Ночь вольного стрелка» публиковалось в передаче мастера автоматического письма бельгийского поэта Л. Сюотнера. Второй раздел открывал читателю целую вереницу представителей современного искусства, вставших под знамена сюрреализма. Первым из них был сам А. Бретон со статьей о роли галлюцинаций и возникновении живых картин в творческом процессе. Далее следовали эссе М. Лейриса «Сны», сочинение философа Ф. Алкье «Сон и предзнаменование», работы ближайших соратников Бретона — Б. Пере, П. Мабиля, П. Элюара и других литераторов. Публикации двух разделов сборника сопровождались графическим осмыслением темы сновидений в творчестве художников, принадлежавших к сюрреалистической группе: Д. де Кирико, И. Танги, А. Массона, М. Эрнста, Ж. Бретон, Р. Магрита, М. Рея, В. Паалена, С. Дали, О. Домингеза и других.

Примечательно, что в «Траектории сна» были опубликованы не оригинальные сочинения великого русского поэта, а ремизовское эссе «Шесть снов» (в оглавлении так и указывалось: Пушкин в представленииА. Ремизова). Впоследствии в книге «Огонь вещей: Сны и предсонье» (1954) Ремизов подробно расскажет о даре русского классика создавать особую, не уступающую яви, «всегда трепетную» и не «безответную» реальность сна. Здесь же он предлагал всего лишь ключ к пушкинскому приему, при помощи которого великий художник изображал «реальность» сновидения. В частности, сон Григория (трагедия «Борис Годунов») был представлен «с двумя сонными пробуждениями или сон в два погружения» и проиллюстрирован «перевернутым» рисунком: герой «по крутой лестнице взбирается на башню, с башни — Москва что муравейник, на площади народ указывает на него со смехом — „и стыдно мне и страшно становилось, и, падая стремглав, я пробуждался“. <…> подъем-падение-подъем» [539] .

В пушкинском описании видения Марьи (повесть «Метель») Ремизов обнаруживал принцип бездонного падения из одного ужасающего своей реальностью сна в следующий, еще более пронзительный, вещий, «четырехглубный звучащий» сон: «„То казалось ей, что в самую минуту, когда она садилась в сани, чтобы ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротой тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелье… и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца… То видела она Владимира, лежит на траве, бледный, окровавленный. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешить с ним обвенчаться“. Видела она это окровавленное и пронзительное, очутившись на дне „бездонного подземелья“, куда сбросил ее отец» [540] . Обнаруживая схему пушкинского сновиденного нарратива, Ремизов дополнял ее графическим изображением [541] . Невербальными средствами он передавал собственное видение многомерной реальности, раскрывавшейся ему при чтении классических произведений. Если в тексте эссе, через обширные цитаты и пересказ, писатель демонстрировал метод Пушкина, снабжая его лишь краткими комментариями, то в своих рисунках он фиксировал фантастические образы в их первоистоках, что формально уподобляло его метод сюрреалистическим экспериментам в области автоматического письма и живописи.

В этой связи особенное значение приобретает последняя страница сборника «Траектория сна», на которой воспроизводилось письмо З. Фрейда, адресованное А. Бретону. Знаменитый ученый сообщал в нем, что отказывается принимать участие в коллективном проекте, суть которого состояла в публикации текстов, фиксировавших сновидения в их подлинном, не подвергнутом анализу виде. Как врач-психоаналитик, Фрейд придерживался свою прямо противоположной позиции, утверждая, что коллекция снов без подключения ассоциаций, знания обстоятельств сновидений, то есть без выяснения внутренних причин, не имеет никакого смысла для него лично и вряд ли может быть полезна кому-либо вообще [542] . По мнению А. Воннера, смысл письма был в первую очередь реакцией на ремизовскую концепцию сновидений [543] . Однако, как считает американский исследователь, опубликованное без перевода письмо, да к тому же еще факсимиле, так и осталось загадкой для французского читателя, не пожелавшего вникать в трудности чужого почерка и языка.

Свидетельством тесного взаимодействия Ремизова с сюрреалистами служит и такой достаточно неортодоксальный «документальный источник», как сочиненный писателем (очевидно, тогда же в 1938 году) литературный сон со странным заглавием: «Подкоп и затычка». Парадоксальность этого глубоко продуманного текста основывается на реальности, его фантастические образы оказываются аллюзиями на действительные события, а весь сон в целом является своего рода проекцией сложившихся отношений автора с А. Бретоном.

Литературное оформление «сна» будто намеренно подстроено под определенные творческие каноны, разработанные сюрреалистами. Название сна может быть проиллюстрировано одним из принципов сюрреалистической поэтики, выражающимся в полной неадекватности названия и изображения (содержания): если «подкоп» еще как-то мотивируется в тексте, то отсутствующее в нем слово «затычка» окончательно затемняет смысл заголовка.

Русская солдатская пословица («голова хвоста не ждет!») выступает как тематический зачин, который позволяет мгновенно подключить голос сновидца с антитезисом: «но бывает и обратное…» Обусловленный именем Бретона сюрреалистический код рассказа напоминает о том, что к устойчивым идиоматическим выражениям сюрреалисты относились как к своего рода матрицам. Выпуская в 1925 году книжку «152 пословицы на потребу дня», Элюар и Пере поставили перед собой задачу по-новому осмыслить привычные фразеологизмы. Схожей позиции придерживался и Ж. Полан, по мнению которого «любая поговорка могла <…> стать своего рода <…> шаблоном, способным дать на выходе сотни репродукций, требующих лишь незначительной правки» [545] . С другой стороны, идиома, открывающая литературный сон Ремизова, выполняет роль так называемой «фразы полусна» (выражение Бретона), то есть такой реплики, которая западает в сознание на границе сна и яви и становится импульсом для возникновения множества бесконтрольных сюрреалистических образов.

Сюжетные и образные линии сна «Подкоп и затычка» проецируются как на общую картину развития сюрреализма конца 1930 годов, так и на историю взаимоотношений русского писателя с ведущими представителями этого литературно-художественного направления. В 1938 году сюрреалистическое движение потряс скандальный случай, который, на первый взгляд, мог быть причислен к разряду бытовых: художник В. Браунер в драке со одним из собратьев по цеху О. Домингезом лишился глаза. Однако это выглядело свершением творческого предсказания: еще в 1931 году Браунеру вздумалось написать «Автопортрет с вырванным глазом», исполненный в реалистической манере. Проштампованный глазом билет из ремизовского сна со всей очевидностью ассоциируется со злосчастным Браунером, тем более что билет этот направляет сновидца не в театр, а в «картинную лавку».