Алекто. Сокровище морганов
Шрифт:
– «Строит хоромы богач, мудрец воздвигает гробницу. / То - для тела приют временный, это – наш дом. / Там мы только гостим ненадолго, а здесь обитаем; / То – беспокойство, а здесь вековечный приют».
– А здесь кто похоронен? – Звонкий голос подруги заставил Алекто отвлечься от грустных раздумий. Бенедикта обогнула усыпальницу – и её спина, затянутая тёмно-синим жиппом, исчезла из вида.
Алекто встала и, больно обстрекав ноги крапивой, шагнула следом за подругой. Взорам девушек открылась погребальная стела, украшенная золочёной росписью и короткой надписью: «Любимая, покойся с миром». Алекто удивило, что, кроме этой скупой эпитафии, на стеле не было других слов, не было ни имени усопшей, ни имени того или тех, кто оставил эту надпись. Не было также дат рождения и смерти. Лишь приглядевшись повнимательнее, Алекто заметила, что слово «любимая» было высечено вместо какого-то другого – на камне остались следы от зубила, стесавшего первоначальную надпись.
– Это очень странно, - прошептала Алекто, разглядывая укрывшие стелу листья папоротника: как будто пыталась отыскать в них разгадку новой тайны.
– Вряд ли кто-то знает наверняка,чейпрах лежит здесь, под этой каменной плитой, - неожиданно раздался знакомый голос: подняв голову, Алекто увидела приближавшуюся к ней Мартину.
Эта женщина, хотя уже давно не жила в Бруиден да Ре, не была для неё чужой. Из воспоминаний матери Алекто знала, что молодость Мартины была связана с прошлым семейства де Лармор. Об этом прошлом уже мало кто говорил, но оно напоминало о себе и портретом братьев Вальдульфа и Харибальда, и траурным платьем Бертрады, и образом жизни старика Мадобода. Алекто догадывалась, что мажордома из Бруиден да Ре и Мартину, вдову пекаря, когда-то связывало нечто более прочное, чем мимолётное знакомство.
Вблизи, несмотря на свои медленные движения и сгорбленные плечи, Мартина казалась моложе, чем издали. Судя по её худощавому лицу с правильным профилем, ей можно было дать лет сорок, но печальное и страдальческое выражение лица, впалые щёки и выцветшие голубые глаза говорили о том, что она много пережила. По манере, с какой она приближалась к Алекто, а затем и по её поклону было видно, что ей были не чужды правила приличия.
– Так бывает, что с годами некому заботиться о последней обители наших родных и близких, – с печалью в голосе продолжала Мартина. – Мы думаем и помним о тех, кто жив, а о тех, кто навсегда ушёл из этого мира, забываем. И напрасно: ведь их духи всегда рядом, всегда с нами. На Раденне духи мёртвых обитают вместе с живыми и, незримые, наблюдают за нами; одних они оберегают, а от других равнодушно отворачиваются...
Она умолкла, задумчиво глядя на стелу; затем перевела взгляд на Алекто.
– Как поживает мадам Бертрада? – вдруг спросила Мартина, и её голубые глаза пытливо заглянули в лицо девушки. – Видела я её... на прошлой неделе в церкви... как она изменилась, постарела... совсем не та, что была!
– Моей матушке сейчас нелегко, - точно оправдываясь за графиню, начала отвечать Алекто.
– У неё много работы по хозяйству и забот очень много. Теперь ещё этот несчастный случай с Мадободом...
Едва девушка заговорила о погибшем мажордоме, взгляд Мартины потух; она поникла головой, ещё сильнее сгорбилась.
– Всякие случаи на свете бывают, - проговорила медленно, задумчиво. – Бывает, что человека, гуляющего у моря, прохватит дурной ветер, и от этого с ним какая-нибудь неизлечимая хворь приключится... Бывает, камешек из-под ноги выскользнет, да человек тут же с обрыва в воду сорвётся... А бывает и другое – когда человека в спину с обрыва толкают...
Мартина запнулась и, искоса взглянув на девушку, сердито проворчала:
– Простите, мадемуазель Алекто, вечно я взболтну что-нибудь лишнее!
– Что вы, Мартина, - успокоила её Алекто, - не вы одна так думаете!
– Правда? – удивилась Мартина. Она снова вздохнула и, покачав головой, тихим голосом прибавила: - Но сделанного не переделаешь. Подстерегла Мадобода лихая доля, настигла его через столько лет, теперь мой черёд...
– О чём вы говорите, Мартина? – изумилась Алекто; какое-то странное чувство заставило её насторожиться. В одном она не сомневалась: вдова пекаря что-то знала о смерти мажордома, и это было как-то связано с их прошлым.
– Несчастье, да и только! – вдруг расстроилась Мартина, но в её голосе звучала не столько жалоба, сколько страх, который она пыталась скрыть. – Болтаю невесть что: разумные мысли за языком не поспевают, а дурные сами с него слетают! Пойду я! Прощайте!
Она повернулась, но ушла не сразу. Бросила быстрый взгляд на Бенедикту, которая стояла неподалёку от них и слушала разговор, и перед тем, как покинуть девушек, успела шепнуть Алекто:
– Приходите ко мне поговорить, мадемуазель Алекто. Этим вечером буду ждать вас.Однаприходите!
Глава 7
Дневная жизнь на Раденне мало-помалу замирала, редко где ещё мерцали огоньки в окнах низеньких домишек; откуда-то доносились отдалённые голоса, блеяние овец и стук колёс; иногда долетали со стороны моря резкие порывы ветра.
Алекто остановилась у окна, расплела косу и стала медленно расчёсывать густые чёрные волосы, в которых запутались соломинки из её шляпки.
Расположенная на верхнем этаже комната, не слишком маленькая и очень чистая, с кроватью и скромной, но приличной мебелью, служила спальней дочери графа де Лармор. Одну стену почти целиком занимала белая изразцовая печь с маленькими выемками внизу: в зимние студёные вечера в них трещали сверчки, оглашая всю комнату своим стрекотом. Напротив печи стоял одиноко громадный, должно быть, столетний комод. Спальные покои вдовы графа де Лармор находились здесь же – дверь против двери – с другой стороны узкого коридора, куда вела лестница, когда-то покрытая лаком и нарядная, а теперь только сохранившаяся от разрушения.
Из окна своей комнаты Алекто могла видеть море – сейчас оно было почти чёрным, гладким и спокойным, напоминая прирученного зверя. Но перед мысленным взором Алекто снова и снова вставали буруны с пенистыми шапками, которые перекатывались друг через друга, устремляясь к скалам, чтобы затем разбиться о них и с сердитым рокотом откатиться назад. Она снова видела скалистые обломки, и кружившие в непрерывном танце водовороты, и фигурку девушки, топтавшейся на краю обрыва.
«Бывает, камешек из-под ноги выскользнет, да человек тут же с обрыва в воду сорвётся... А бывает и другое – когда человека в спину с обрыва толкают...» - услышала – как наяву – Алекто голос Мартины.
Если Мадобода постигла та же участь, что и незнакомку, были ли они жертвами злодеяния одного и того же человека? Что могло их связывать? Погиб ли Мадобод в тот же день, что и девушка с материка, или раньше?..
Наконец Алекто положила гребень на комод, достала из шкафчика тёмный шерстяной шаперон – капюшон с короткой накидкой и, перед тем как надеть его, прислушалась к звукам в доме. После ужина, когда все разошлись, Бертрада почти сразу поднялась к себе, пожелав дочери доброй ночи. Но Алекто беспокоилась не о том, что может понадобиться матери в столь поздний час: она не хотела, выходя из дома, повстречаться с новым мажордомом.
Если бы её спросили, что она думает о Теобальде Соране, ей пришлось бы признаться, что этот человек внушает ей страх. Когда накануне похорон Мадобода он появился в Бруиден да Ре со своими вещами и был представлен домочадцам, Алекто ощутила исходившую от него опасность. Коренастый, с острым скошенным подбородком и холодным взглядом из-под нависших над глазами густых бровей, Соран представлял собой полную противоположность старику Мадободу. Глядя на него, Алекто даже успела подумать, что от такого человека не знаешь, чего ожидать: в подчёркнутой почтительности мажордома к хозяйкам Дома папоротников угадывалось нечто вызывающее, как будто он старательно подавлял в себе некий протест. С того момента, как он занял место Мадобода, Алекто не могла избавиться от ощущения, что Соран следит за нею: осторожно, исподтишка, краем глаза. Поэтому сейчас, собираясь отправиться на встречу с Мартиной, девушка хотела убедиться, что не столкнётся с мажордомом где-нибудь на лестнице.