Чтение онлайн

— Вот делец! — выкрикнул кто-то из гостей. — На горбу рабочих наживался.

— Я попросил его заниматься со мной английским языком, — вспоминал Виктор. — Он согласился и через месяц спокойно так: «Господин Светозаров, с вас причитается сто долларов». Правда, после одной забастовки рабочие разоблачили его как шкурника и выгнали из профсоюза. Но он не унывал. Гордился: «Теперь у меня хватит долларов закончить институт и стать порядочным человеком».

— Таким же, как миллионер Билард? — поинтересовался Силыч.

— Может быть, еще чище.

— Ну, а наш, мастеровой брат, как? — не унимался Силыч. — Они-то, поди, с шариками в голове?

— Миллионеры, Силыч, хитрые люди. Они рабочий класс разделяют на несколько слоев. Одних прикармливают, других — обдирают, третьих тешат надеждой выбиться в хорошие специалисты…

— Бромлеевская хватка — кость им в глотку! — чертыхнулся Силыч. — Только Бромлеи обдирали поголовно, а Биларды свежуют через одного.

Гости слушали Виктора внимательно, с уважением. Он понимал: станкостроители не успокоятся до тех пор, пока не услышат об Америке самое важное и точное. Ему как бы невольно вспомнился тот вечер, когда с Ривасом ходил в фотоателье к Выдыбаю, разговор по пути в гостиницу, и он нашел самое удачное сравнение:

— Торгашеская она. Продажная.

— Каменная — раз! Жадная — два! Продажная — три! — засвидетельствовал Силыч. — Во как!

— Ну а у вас какие новости? — облегченно вздохнул Виктор. — Теперь, Силыч, просвещайте меня.

— Как у нас? Мы эго самое… Мы — ничего! — повеселел Силыч, польщенный тем, что с таким важным вопросом Виктор обращается именно к нему. — Ну, перво-наперво, станков выдаем в два раза больше. Михайло Иванович Калинин наше заводское знамя орденом Ленина украсил. Заслужили! — Силыч пожалел, что повесил пиджак в коридоре и сел за стол в одной рубашке. Ему захотелось, чтобы Виктор увидел, какой чести удостоила его, Пятуню, Родина, и он нарочито поежился. — Зябковато что-то, Федоровна. Подай-ка пиджачишко. Он в коридоре на вешалке. Вот так, значится, наши дела идут. Спасибо, Федоровна.

Яков Силыч не спеша надел пиджак, на котором сиял новенький орден Трудового Красного Знамени, ладонью пригладил усы и с прежним достоинством продолжил:

— Цех, говорю, расширили. Свою санаторию и дом отдыха открыли…

— Силыч! — обрадовался Виктор. — Я смотрю, и тебя Верховный Совет не забыл?..

— Факт! — чуточку выпятил грудь старый металлист. — Не думал, право, удостоиться такой чести. Человечек я на заводе вроде бы и не видный, по всем статьям рядовой…

— Полно, Силыч, прибедняться, — засмеялись станкостроители. — Это у Бромлеев ты был человечек. А теперь — Человек!

Алексей Андреевич Светозаров поднял руку. Гости поутихли. Силыч от небывалого внимания к своей личности чуток прослезился, Краснопролетарцы постарались «не заметить» его слабость, прислушиваясь к голосу старшего Светозарова. Алексей Андреевич говорить на людях всегда стеснялся, а тут осмелел и произнес, пожалуй, самую длинную речь в жизни.

— Друзья и товарищи! — сказал он растроганно. — Я — простой сапожник. Дарьюшка — портниха… А вот сын наш, Виктор Алексеевич, вон куда пошел!.. А почему? Наша родная власть всем нам дорогу к счастью открыла и верный путь указала. Я, друзья и товарищи, предлагаю выпить за нашу, пролетарскую власть, как она нам есть мать родная.

Гости не успели поставить бокалы на стол, слова попросил Силыч.

— Может быть, я, того самое, вперед забегаю, — улыбнулся старый металлист. — Да уж лучше раньше, чем никогда. Тут вот, значится, в чем дело. Да. Чем Виктор и Наташа не пара? Как оно там после будет, не ведаю, а сей мент, кумекаю, самый раз за жениха и невесту уважить по единой.

— Силыч, да ты, никак, в сваты подрядился? — захохотали гости. — Неужели они сами этот вопрос не могут решить?

— Оно-то, конечно, — стушевался Яков Силыч. — Но желательно и нам при таком деле не остаться в стороне.

Виктор покраснел. Старый металлист поднял наполненный бокал и предложил тост за счастье молодых. По такому случаю позвали к столу Дарью Федоровну, которая укладывала в другой комнате Марийку спать, предложили ей сказать детям напутственное слово. Она смотрела на мужа счастливыми глазами, и по щекам у нее катились слезы.

Луна расстелила в старой аллее светло-голубые дорожки. В темных, угрюмых башнях Донского монастыря сонно ворковали голуби. Чистое небо в рясных звездах дрожало и перемигивалось. Крупные звезды висели так низко над головой, что казалось, их можно было достать рукой, взобравшись на тополь, который стоял в стороне от аллеи.

Виктор радовался, что он снова в Москве, среди знакомых, друзей… Там, в Америке, ему думалось: «Вернусь домой и не узнаю родные места». А тут, наоборот, все оставалось прежним: деревянные домишки утопали в зелени, шумели вековые липы, хмурился угрюмый монастырь… И только ночная прохлада казалась удивительно чистой, сладковатой, как ключевая вода, когда ее пьешь в лесу прямо из родника, журчащего из-под цветущей черемухи.

«Хорошо! — наслаждался тишиной Виктор. — Теперь я знаю, чего мне так не хватало в Америке. Я никогда и никому не поверю, что русский человек может жить без России».

Наташа, склонив голову на плечо Виктора, вспоминала Одессу, детский дом на Дерибасовской, плачущую Марийку… В тот день она почувствовала в себе какую-то огромную перемену. Наташа долго не могла разобраться в нахлынувших чувствах, которые отодвинули все ее личное на задний план и заставили жить постоянной заботой о черноволосой робкой девочке. И на работе и в институте Наташа называла ее своей смугляночкой, не замечая, как Марийка входит в ее жизнь большим и светлым счастьем.

Пережитая Виктором радость во время встречи наконец улеглась. Он почувствовал себя всем сердцем дома, где было все близкое до боли и милое до бесконечности. Сидя на скамейке рядом с Наташей, он тихо спросил:

— Ты читала письмо из Испании?

— Тяжелое, Виктор, оно. Я два дня не могла успокоиться. — Наташа помолчала. — Письмо написали боевые друзья Риваса. Он погиб в рукопашном бою. Его Анну фашисты раненой взяли в плен, привязали к дереву и разожгли у нее под ногами костер.

— Звери!.. Хуже зверей!.. Неужели они осмелятся пойти на Россию?

— Нет, Виктор, этого никогда не будет!

— Эх, Наташа! Одного из этих человекоподобных я хорошо запомнил. Он нас дразнил на пароходе красной подкладкой пиджака, как тореадор быков на арене. В Испании его кокнули. Такие, как тот, готовы весь мир залить кровью… А это в нашей литейке зори полыхают? — Виктор посмотрел на оранжевые всполохи в стороне завода. — Жарковато сейчас ребятам! Знаешь, Наташа, как я соскучился по заводу?

— Больше, чем по мне?

— Завод для меня — это ты, Силыч… Я готов хоть сейчас на смену. Повкалывал бы до седьмого пота, и на сердце бы веселее стало.

— Неужели ты скучаешь?

— Да нет. Все как-то сразу: и Антонио, и Марийка…

— И сватовство?

— Ты не желаешь?

— Может быть, я другого полюбила? Думаешь, на заводе мало хороших парней?

— Ты это брось! — Голос у Виктора погрубел. — Мы теперь не одни.

— Марийку я и с другим воспитаю.

— А я тебе ее не отдам. У меня есть письмо от Антонио. Ясно?