Чтение онлайн

Ладно. Хватит на сегодня науки. Даже великий алхимик в теле четырнадцатилетнего мальчишки оставался привязан к очень простым вещам: еда, сон, безопасность.

Я спрятал мазь получше — чуть глубже, под доску, за которой хранились наши запасы золы и трав. Накрыл посудины тряпками, выбрался из закутка, и, пробравшись в спальню, с облегчением завалился на свои нары.

Доски под спиной были жесткими, но теплыми. В соседнем ряду кто-то всхлипывал во сне, кто-то сопел. Мышь лежала через два пролета, свернувшись калачиком, и дышала… уже чуть ровнее.

Рядом послышалась непонятная возня. Какой-то мальчишка поспешно уселся на краешек моих нар и воровато огляделся. Тим — подсказала память Лиса. Любитель пожрать снег.

— Ты че там ей дал? — шепотом спросил он. Тим был худой, жилистый, нос острый, глаза — прищуренные, постоянно на чеку. По Лисовым воспоминаниям, один из немногих, кто умел исчезать из-под удара быстрее, чем он прилетал.

— Вот ты-то как раз мне и нужен. Разговор есть, — так же тихо ответил я, поднимаясь на локте.

Он насторожился.

— Че за разговор?

— У тебя горло болит? — без лишних предисловий спросил я

Тим равнодушно хмыкнул.

— Почти всегда, — буркнул он. — С детства началось. Зимой снег ел, летом ледяную воду пил. А че, пить-то хочется. От это гадской воды из бочек блевать тянет.

— Верю, — отозвался я. — Хочешь — попробуем тебя полечить?

Он резко повернул голову, пристально всматриваясь мне в глаза.

— Как Мышь? — в его вопросе прозвучали недоверие, страх и интерес одновременно.

— Типа того, — кивнул я. — Но сначала ты мне кое-что принесешь.

Он усмехнулся.

— Так я и знал. Бесплатный сыр только у Семена под дубинкой.

— Не знаю, как там у Семена, но у меня все иначе. Сделаешь, и я тебя вылечу.

Тим немного подумал, но потом все-таки неуверенно кивнул.

— В общем, слушай внимательно. Завтра, когда пойдешь во двор, тебе нужно найти три вещи. Первое — кусочек угля. Черный, твердый, не шлак. Второе — яичную скорлупу. Из помойного ведра, с кухни, неважно. Третье — старый гвоздь. Ржавый. Справишься?

Тим замер.

— Нафига это тебе? — В его мире все эти предметы имели простое назначение: уголь — в печку, скорлупа — свиньям, гвоздь — в доску или кому-нибудь в ботинок.

— Это для тебя, — тихо ответил я. — И для твоего горла. Если принесешь — сделаю зелье. Не такое мерзкое, как у Мыши. Чуть… — я задумался, — вкуснее.

— Если соврешь — вломлю, — честно предупредил Тим. — По-настоящему. Не как Семен.

— Не вломишь, — уверенно ответил я. — Потому что я не совру.

Он усмехнулся еще раз, а потом исчез так же быстро, как и появился. Я слышал, как он еще долго ворочался на своей койке, переваривая идею, что ржавый гвоздь может быть шагом к здоровому горлу.

Я закрыл глаза.

В уши лезли голоса прошлого: Император, сухой князь Голицын, звон эфирных печатей, гул реактора. С ними вперемешку — сиплый голос Тима, хрип Семена, смешок Кирпича, тихое «в горле легче» от Мыши.

Мир сузился до двух реальностей: той, из которой меня выгнали, и этой, в которой меня еще не приняли.

На стыке этих двух пространств и должен был появиться новый человек по имени Лис.

Я уснул быстро, как это часто бывало после тяжелых дней в лаборатории: рывком, почти с обрывом. Засыпал я с одной ясной мыслью:

Завтра утром ко мне придет Кирпич. И от того, что он унесет из моего закутка — облегчение или ярость, — зависело очень многое.

Проснулся я от странного ощущения. Боли в моем теле явно поубавилось. И это было… непривычно.

Поначалу я просто лежал, уставившись в щель на потолке, и перебирал ощущения, как хирург — инструменты.

Голова гудела, но без вчерашнего звонкого эха при каждом движении глаз. Скула ныла тупо, тягуче, но уже не пульсировала. Ребра отзывались болью, но только когда я пытался глубоко вдохнуть. Живот напоминал о себе легким тянущим ощущением, а не раскаленным прутом.

Лекарства работали.

Я осторожно потрогал щеку. Кожа была горячей, но менее распухшей, чем я ожидал. Пальцы встретили шершавый, подсохший слой мази. Я провел по ребрам — там тоже чувствовалась сухая пленка.

Значит, за ночь она не впиталась полностью, но успела сделать свое дело.

Слева кто-то сопел. Я повернул голову — осторожно, чтобы лишний раз не беспокоить шею.

Мышь спала, уткнувшись носом в колени. Рубаха задралась чуть выше, обнажив бок. На ребрах темнело пятно моей мази. Дышала она заметно свободнее, чем вчера: вдохи были все еще частыми, но уже не такими рваными, без этого мерзкого, сдавленного хрипа на выходе.

Я удовлетворенно улыбнулся.

Первые два объекта наблюдения пока не умирали. Уже успех.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто сюда входил не смотритель приюта, а хозяин рудника.

— На молитву, падаль! — гаркнул Семен. — Шевелись! Все!

Зашуршали тряпки, заскрипели доски. Детские тела поднялись, как одна восставшая масса. Мне тоже пришлось. Я медленно сел, подождал, пока мир перестанет плыть, и только потом встал на ноги. В боку кольнуло. Но не смертельно. Это было важно: у тела начал вырабатываться ресурс.

Семен прошел вдоль коек, глядя, кто хромает, кто задержался, кто дерзит взглядом. Когда он поравнялся со мной, от него пахнуло вчерашним пойлом и холодной злостью. Я опустил глаза, сделал себя меньше, незаметнее.

А внутри холодно отметил: он боится. Совсем чуть-чуть, но боится. Разряд, который я дал ему, был смешной по силе, но бесценный по эффекту: он нарушил его уверенность, что дети — просто мясо.

— Лис, — прошипел он, наклоняясь. — Слышь… еще раз рыпнешься — к настоятелю потащу. Он тебе язык развяжет. Понял?

Я кивнул и покачнулся, как будто едва держусь на ногах. Пусть думает, что запугал. Пусть считает, что страх — единственная причина моего послушания.

Мы вышли в общую комнату. Там было гораздо холоднее, чем в спальне. Воспитанники расположились рядами. На этот раз перед нами стоял не настоятель, а какой-то монах с лицом, на котором давно умерло сочувствие. Он бубнил слова молитвы так, будто читает инструкцию по смазке шарниров.

Я опустился на колени. Они тут же вспыхнули болью. Взгляд — в пол. Руки — сложить, как положено. Снаружи — образцовая покорность. Внутри — работа.