Чтение онлайн

Марк: Пусть космополитизм проповедуют другие.

Яна: Верно. По моему, евреи вообще не должны, просто не имеют права участвовать в истории другого народа — у них есть своя, достаточно тяжелая, запутанная и ответственная. Поэтому, несмотря на всю нашу симпатию к русским демократам и общность политических убеждений, мы никогда, живя в России, не пытались войти в их круг. Словом, к моменту, когда стало ясно, что из России можно уехать, вопрос о том, куда ехать — в Израиль или на Запад — в нашей семье даже не обсуждался.

— А как случилось, что в Израиле вы стали преподавателем еврейской истории в гимназии?

— Совершенно случайно, и я до сих пор благословляю эту случайность: поехала определять сына в школу и выяснилось, что там нужен преподаватель русского языка и литературы в русскую группу. Через некоторое время закрылась русская группа в этой школе, часть учеников перешла в школу в Хайфе, и они, бывшие мои ученики, предложили директору пригласить меня. Тогда-то и возник вопрос о преподавании еврейской истории на русском языке в старших классах для тех же, приехавших из России детей. Я шла на большой риск — ведь речь шла о совершенно незнакомом мне новом предмете. Но я решила учить, учась сама, надеясь, что мое желание, любовь и интерес к предмету искупят недостаток систематических знаний. Кроме того, я видела в преподавании еврейской истории свой гражданский, профессиональный, если хотите, долг: ведь речь шла о ребятах, за которых выбор сделали родители, они же, как правило, не в силах были самостоятельно оценить масштабов происходящего с ними, причин и неизбежности. Многие из них не успели еще столкнуться с жестокостью антисемитизма. Россия в их сознании сливалась с образами друзей, школьной жизни, привязанностей, увлечений, книг, а еврейство было чем-то чуждым, далеким, непонятным, как бы навязанным извне. В такой ситуации всегда возможны психологические срывы, сломы, и мне казалось, что своей убежденностью, подкрепленной знаниями, я сумею помочь им преодолеть этот сложный период. Благо, книг по еврейской истории на русском языке в Израиле великое множество, так что от меня требовались только усидчивость и систематичность в занятиях.

— И результаты?..

— Превзошли все мои ожидания. Я не требовала от учеников обязательного посещения и, несмотря на это, посещаемость остается стопроцентной, иногда даже бывшие ученики приходят на уроки. Вообще же в израильской школе педагога поджидают большие неожиданности: ученики к учителю обращаются по имени, держатся свободно и только от степени уважения к преподавателю зависит, — переходит ли эта свобода общения в недостойную фамильярность, или нет. От меня не требуют никаких планов, я не чувствую никакого контроля...

— Яна, а что вам самой дало не преподавание, а именно изучение еврейской истории?

— Очень много, ибо приобретенные знания полностью соответствуют тому, что я интуитивно, я бы сказала, — почти инстинктивно, на основании личного опыта и отрывочных сведений (в основном почерпнутых из романов Фейхтвангера) знала, чувствовала, о чем всегда догадывалась: отношения евреев с миром не изменились, не изменяются и не изменятся. Другого места, кроме Израиля, в этом мире для евреев не существует. Не знаю, можно ли такое убеждение назвать национализмом, имеет ли оно отношение к тому, что называют еврейской избранностью. Мне чуждо понятие избранности, а еврейский национализм для меня — это не превосходство, а право на жизнь.

Марк: Право на защиту.

Яна: На государство и все, что связано с государственной жизнью. Преподавание еврейской истории я выбрала по собственному желанию, и преподавание именно этого предмета до такой степени меня захватило, что я отказалась вести уроки русской литературы. Скажи мне кто-нибудь несколько лет тому назад, что я потеряю интерес к русской литературе — ни за что бы не поверила. А ведь именно это и произошло. Думаю, причина одна: слишком далеки русские проблемы от еврейских, тем более — от израильских. А ими-то я и живу. Вообще же скажу, что по моему убеждению, за редкими исключениями, профессионалам-гуманитариям, «русским» гуманитариям, собирающимся или приезжающим в Израиль, особенно преподавателям, предстоит неизбежная переквалификация. Это не только вопрос занятости рабочих мест — это также и психологическая неизбежность.

— А как «увязать» со всей вашей деятельностью косметический салон? Еврейская история и косметика, гимназия и салон... Согласитесь, есть в этом что-то странное...

— О, только, на советский взгляд, только по тем прежним нашим представлениям. Ведь это один из самых общеизвестных парадоксов советского общества: официальная демагогия, не умолкая, убеждает, что всякий труд почетен, а на самом деле, в реальной жизни, в массовой психологии советских людей — четкое иерархическое деление труда на «достойный» и «недостойный», «чистый» и «нечистый», элитарный и презираемый... А вот где и впрямь, «взаправду», на самом деле всякий труд почетен — это в свободном мире и в Израиле, конечно, в том числе. Для меня внутренне не только нет никакого противоречия между гимназией и косметическим салоном, но определенно есть какая-то связь, которую я ощущаю, но выразить, сформулировать, пожалуй, затрудняюсь... Скажу только, что в новой специальности мне очень помогает педагогический опыт, так как проблемы косметических дефектов тесно связаны с психологией человека. А внешне все обстояло очень просто: я прослушала интереснейший курс косметологии, прочитанный специалистом из Канады, и поняла: и это дело — тоже мое. Не со мной одной в Израиле происходят такие «странности»: многие открывают здесь в себе какие-то новые стороны личности, новые богатства, дополнительные духовные ресурсы, о которых раньше, в «той жизни», или не догадывались, или гасили за отсутствием выхода. Израиль — большое испытание, но и большие возможности.

— И никаких разочарований?

— Разочарований? Не знаю, можно ли назвать это разочарованием, но я, когда ехала, совсем иначе представляла себе природу Израиля, чем-то на манер кавказского Черноморья: синее небо, теплое огромное море и превеликое множество пальм. Всегда любила пальмы, детская была мечта: жить под пальмами. Небо оказалось синее, море безбрежное, а пальм, к удивлению моему, очень мало.

Но, знаете, прошло это мое разочарование. И совсем не потому, что привыкла, а образовались совсем новые интимные связи с израильской природой, глубинные, на другом — не на красоте одной, — основанные... Я всю жизнь принадлежала к тем немалочисленным людям, у которых очень негативная, тяжелая реакция на дождь, да еще затяжной, «сезонный»: тоска, слезы в горле, мутная голова, жить не хочется, словом — депрессия. И вот — первый дождь в Израиле, да не случайный, а начало сезона. И — ничего, как при солнышке. Дальше — больше: не только что в дожди не наступают депрессии, а совсем наоборот: если и было раньше плохое настроение, дождь его исправляет мгновенно. Картина простая: дождь для Израиля — вопрос жизни. Я хочу сказать, что мои отношения с Израилем — это уже не только отношения с обществом, с людьми, с профессиональной средой, это отношения с землей как с живым и родным существом. Вот чего никогда у меня раньше не было, не могло быть... Наверно, это и есть чувство Родины...

— Дети?

— Дочь учится в школе, сын в армии. Самая израильская ситуация, и мы уже — настоящая израильская семья со всеми ее проблемами, сложностями, надеждами и опасениями. Большинство друзей сына еще из среды «олим», а дочь — совершенная израильтянка. Не думаю, чтобы израильская школа давала больше конкретных знаний, чем советская, но она, несомненно, воспитывает более свободную, более широко и творчески мыслящую личность. А вообще-то дети в Израиле — тема бесконечная, особая. Отдельная тема.

{Pic}

Слева направо: Э. Диамант, Л. Диамант, Б. Грушко

Диамант Эммануил, 1937 г. рождения, инженер.

Жена Ирина, экономист.

Дочери Ирина и Дана.

Приехали из Киева в 1971 г. Живут в мошаве [12] «Аршах».

НЕЛЬЗЯ БЕЗ ПРОШЛОГО

Я приехал в Израиль в 1971 г. Для меня и моих друзей переезд сюда был не случайностью, а развитием определенных идей и событий. Мне не хотелось бы говорить о Киеве и о прошлом, но понятно, что движение за алию и движение алии не было стихийным. За этим стояли люди, и я был одним из них. И тогда, и теперь я понимал, что на мне определенная ответственность за судьбы людей, которых я там убеждал ехать в Израиль и которые сегодня в Израиле. Что же привело нас сюда? Мы все успели далеко уйти по пути ассимиляции и нас мало что связывало с еврейством. Но так получается, что в жизни каждого человека приходит срок, когда он начинает думать зачем он, кто он в этом мире. И тогда оказывается, что нельзя без прошлого. И тогда оказывается, что нельзя просто отмахнуться от этого груза, который до тебя и для тебя кто-то тысячелетиями тянул; груза, который тебе может быть и непонятен. Я не скажу, что он мне понятен. Я не знаю, зачем евреи в мире. Я только знаю, что это есть. И что кто-то до меня это донес. Почему же я сегодня своими руками должен положить этому конец? Я не мог и не считал нужным примириться с такой ролью в истории. И далеко не сразу стало ясно, что сохранить и продолжить прошлое можно только в Израиле.

СЕГОДНЯ СОХРАНЕНИЕ ЕВРЕЙСТВА — ЭТО СОХРАНЕНИЕ ГОСУДАРСТВА

Но когда ты уже приезжаешь сюда, снова встает вопрос — что значит в этих новых условиях сохранение донесенного до тебя еврейства. Может ли сохранение быть музейным? Не думаю. Здесь в Израиле быстро понимаешь, что сегодня сохранение еврейства — это сохранение государства, его жизнеспособности, его возможности принимать сюда еще людей, как можно больше и как можно скорее. Для этого оно создано. В жизни же все гораздо сложнее и вскоре после нашего приезда выяснилось, что государство неспособно нас принять. Мы были так долго оторваны друг от друга, что только номинально оставались родственниками. Фактически мы были чужими, и оно меня не знало, и я его не знал. Другие его строили, другие за него сражались. Оно не мое. Мне на самом деле места в нем немного. И в то же время я пришел и объявил, что я член этого государства, что я часть его. Все мое. По принципу самозванства. И не сразу, и не в один момент стало ясно, что жить в этом государстве можно только по принципу самозванства. Взять свою судьбу и его судьбу в свои руки, насколько оно демократически тебе это позволяет. Тем, я думаю, эта странами прекрасна, в том и состоит полученная нами свобода, что ты имеешь право сделать это. Никто тебе этого права не давал, но оно признается за тобой, оно не оспаривается. Вот тогда и родилась идея Аршаха. Она называлась тогда не Аршах, а Алия-70. Она прошла с тех пор длинный и сложный путь от умозрительных пониманий и заключений до конкретного приложения себя к месту и к действию.

ГДЕ ЭТО МЕСТО?

Ясно, что в стране, живущей в трех городах с пустующим Негевом, с пустующей Галилеей, с пустующими территориями, это место может быть только вне этих городов. Когда треть страны живет в одном городе — это ненормальное положение. Достаточно одной бомбы, чтобы такой страны не стало. Нельзя удерживать территории, нельзя претендовать на них, если ты их не заселяешь. На запас? Пусть на запас. Но тогда почему ты оставляешь это другим? Почему не ты? Очень быстро стало ясно, что наше место в районах малозаселенных или незаселенных вообще. В районах, без которых страна не может жить.