Чтение онлайн

Уар пребывал в расстроенных чувствах по причине внезапной и необъяснимой холодности этуали и встретил друга вконец разбитым хандрой. Заметив подавленное состояние сокольничего, он произнес:

– Когда тебе плохо, приходи ко мне и тогда поймешь, что не одному тебе.

Но сокольничий, погруженный в собственные тревожные думы, вникать еще в чьи-либо не был расположен. Чтобы не пугать друга, начал издалека:

– Лежишь, да? Гулять не выходил? А некоторые выходят, – сказал он со значением.

– Пусть их, некоторых… – ответил друг, рассматривая вычурный фриз под потолком. – Что мне за дело до некоторых?

– Вот тебе, стало быть, нет никакого дела до некоторых, которые тебе очень даже близкими приходятся, а между тем с ними разные происшествия случаются.

– Да не темни ты! – рассердился Уар. – Пришел, так говори.

– И скажу, – насупился Бобрище, задетый столь обидным невниманием и нечуткостью. – Медведя дохлого поутру встретил. Во как!

Уар посмотрел на друга с интересом и позвонил в колокольчик. Еще не утих звон, как в гостиную вошел камердинер Епифан с подносом, уставленным лафитниками и снедью. Сервировал стол и даже не подумал скрывать, что подслушивал.

– А что ж ты печалишься? Дохлый медведь это ж – к нечаянной радости! – объяснил лакей сокольничему, коего почитал ровней себе.

– Что ж это за люди такие, которые радуются дохлому медведю? – подивился Бобрище. – Каких таких радостей ждут от его погибели?

– Чего только ни насочиняют от дремучего бескультурия… – согласился Уар. Он и сам поражался ходу мыслей плоти, связавшей, к примеру, кончину постороннего медведя с какими-то грядущими выгодами для себя. – Добро бы еще это был их собственный медведь, которого они кормили из собственных скудных средств…

Четвертого февраля около четырех часов пополудни в круглый двухсветный зал со стеклянной крышей ресторана «Славянский базар» ввалился Адаманский, возбужденный донельзя, и двинулся было к буфету. Но, заметив за одним из столиков, на диване темно-малинового трипа, недавнего знакомца, уселся рядом без спросу. Днем и по вечерам ресторан бывал малолюден. Зато завтраки у понимающих людей здесь были в чести. Адаманский наведывался сюда крайне редко: рюмка водки стоила здесь очень дорого – тридцать копеек, тогда как в большинстве московских ресторанов не больше десяти, но, выпив ее, можно было закусить почти без ограничений. И некоторые экономы, выпив всего-навсего три рюмки и оставив гривенник на чай, за рубль наедались до отвала – на весь день.

Уар не терпел фамильярности, но, заметив, что с хроникером творится неладное, промолчал в ожидании пояснений.

– Великого князя Сергея Александровича разорвало взрывом!.. Адская машина! Террористы! – отрывисто сообщил Адаманский, с трудом переводя дух.

Как ни странно, ужасная новость не произвела на Димитрия Иоанновича Углицкого (как значилось в той визитной карточке с золотым обрезом) никакого впечатления.

– У Никольской башни! В куски, вместе с каретой и кучером! – не мог уняться хроникер. – Я был неподалеку. Сам все видел… Кровищи!..

Господин Углицкий сглотнул шумно.

– Человек! Водки репортеру и уху стерляжью, – махнул он бойкому, жуликоватого вида половому из ярославских, облагороженных здешним управляющим голубыми форменными рубашками, казакинами в талию и стрижкой в кружок.

Адаманский оглянулся на черный изукрашенный буфет под часами, занимающий всю заднюю стену, покрытый сплошь закусками. С идущего овалом ряда широких окон второго этажа на него с укором взирали русские писатели-гурманы, чьи бюсты помещались в простенках. Бассейн с фонтанчиком и тонкое журчание струек воды, купидоны с завитушками и прочие свидетели легкомысленного досуга и сытной размеренной жизни состоятельного обывателя выпадали из недавней страшной картины города, распиравшей мозг репортера. Это не может быть один и тот же город… Вот же, рядом – рукой подать!.. Он трусил коленкой под столом, теребил пальцами край глянцевито-влажной скатерти, озирался удивленно и, судя по всему, был слегка не в себе от не выходившего из головы зрелища. Хлобыстнув залпом поданную стопку водки, Адаманский перестал наконец дрожать. Закусывать не спешил, потому что нутро ходило ходуном и подкатывало к горлу.

– Будет вам… – успокоил его Уар. – Можно подумать, что во всем остальном мире – тишь и благолепие.

– Да-с! Благолепие и процветание! Даже в Африке! – сокрушался хроникер.

– Так уж и в Африке? – усомнился Уар, чрезвычайно довольный тем, что ему удалось сбить хроникера с тяжелых мыслей.

– Представьте себе, господин Углицкий! «Дейли телеграф» сообщает, на приисках в Трансваале алмаз нашли в полтора фунта почти! Стоит как девяносто четыре тонны золота. Так-то вот! А у нас? Разбой, революционеры, адские машины, кровища… Лишь бы не работать. На рудники бы их! На прииски. Пусть алмазы ищут, если в Москве спокойно не живется.

– И что с тем алмазом? – осведомился царевич.

– Английская пресса сообщает, что камень выкуплен правительством Трансвааля, – нетерпеливо отмахнулся репортер.

– А вот и дохлый медведь! – пробормотал Уар.

– А? – удивился Адаманский.

– Ничего, ничего. Это я о своем, – ответил господин Углицкий, подивившись прозорливости плоти, и более не отвлекал репортера от трапезы. Выходило, что чем глупее и несуразнее представления смертных о природе событий и явлений, а также их причинно-следственной связи, тем они вероятней. И не нужна никакая философия. А логика – так просто вредна. Зато полезны знаки, поверья и символы, коими смертные и руководствуются.

Хроникер хлебал уху, закусывая ее расстегаем с малосольной печерской семгой, украшенным водруженной сверху налимьей печенкой, а его визави погрузился в думы. Конечно же симпатии Уара, как и всего Общества, в Англо-бурской войне принадлежали бурам. В разгар военных действий он даже организовал в Москве протестную акцию: несколько лиц дали друг другу слово не покупать никаких английских произведений. В три недели эта группа выросла до пятидесяти семи человек. В списке значились имена лиц из высших слоев общества. Но собственными интересами он не готов был жертвовать даже ради врагов своих врагов. Тем более – ради поверженных врагов своих врагов, которые превратились на данном историческом этапе в хоть и невольных, и неверных, но все же друзей его врагов. И это обстоятельство некоторым образом извиняло зародившуюся в его голове идею – украсть. И нельзя сказать, что идея была так уж нова или же вовсе не характерна для московского жителя. Разве что масштабней и дерзновенней, что, впрочем, сути ее не меняло. В конце концов, все крадут. Зато я сделаю это красиво: медленно и печально, – договорился он сам с собой. Этакий грабеж в стиле «вамп». Вечное должно принадлежать вечным.

Африке не нужен алмаз, размышлял Уар. Африке много чего нужно, но не алмаз. Зачем марионеточному правительству камень, которому нет цены? Ему нужны пушки и суверенитет. Они непременно обменяют его на дурацкие пушки и новый статус. Надо отследить, решил он и подумал об Иване Выродкове. Только легионер Выродков, патриот русского оружия, мог себе позволить долгие отлучки из Москвы-кормилицы. Но сейчас же с сожалением вспомнил, что любимец Марса продолжает свою личную войну на Дальнем Востоке, и его не следует ожидать в Первопрестольной скоро. Вообще-то Уар всегда полагал, что оружие дано мужчинам исключительно для того, чтобы занять их руки. Самому царевичу для этой цели служили ножички. Но Выродков увлекся оружием всерьез и, кажется, пожизненно.

Из кармана репортера торчала рекламная газета.

– Вы сменили издание, Адаманский? – удивился Уар.

Репортер замер, не донеся ложку до рта.

– Господь с вами, Димитрий Иоаннович! С чего вы взяли? – И, проследив за взглядом собеседника, ответил: – Ах, это? Нет, что вы… Просто ищу, чем еще заработать или хотя бы сэкономить. Бывает, что пишут «бесплатно». У меня, знаете ли, финансы теперь в несколько расстроенном состоянии.

– Если в рекламе пишут «бесплатно», это, поверьте, обойдется вам очень дорого, – со знанием дела предостерег собеседника господин Углицкий. – А если встретите в рекламе слово «доверие», то не сомневайтесь: вас непременно обманут.