Чтение онлайн

От нее пахло коньяком.

Не ожидавший ничего подобного, Самарин даже растерялся в первую секунду. В голову вновь бросилась жаркая кровь, и он почти выдавил из себя:

– Ты… ты это серьезно?

– А ты что, слепой?

Не в силах сопротивляться более захлестнувшим его чувствам, он прижал Ванду к себе.

– Так почему же вздыхаешь, как на похоронах?

– Да потому, что я, кажется, встретила человека, с которым хотела бы уехать во Францию, и уже размечталась об этом, а ты…

Она прижалась к нему всем телом и вдруг зачастила, глотая окончания слов:

– Но хоть здесь, в России, мы сможем быть вместе?

– Я мог бы об этом только мечтать.

…За те полтора года, которые обрушились на Россию сначала октябрьской революцией, а потом Гражданской войной, Самарин припомнить не мог хотя бы дня, когда бы он был настолько же счастлив, как прошедшую ночь и почти целый день, который они провели вместе. Когда выбирались из постели, усталые и опустошенные, шли в столовую, и Самарин растапливал буржуйку. Ванда заваривала очередную порцию кофе, и они наслаждались жизнью, будто не было за окном ни мерзко-холодного, заснеженного Петрограда, ни войны, ни той страшной разрухи и бандитской вседозволенности, в которых невероятно трудно было выжить. Казалось, такая жизнь будет длиться вечно, однако всему приходит конец. В пять вечера его ждал Алексей Максимович Горький, и Самарин не мог не приехать к нему.

Соглашаясь возглавить Оценочно-антикварную комиссию, Алексей Максимович даже представить не мог, сколь мощное сопротивление он встретит со стороны тех «отцов города», которые, казалось бы, должны были помогать ему во всем том, что касалось работы комиссии. И впервые он понял это, когда, приехав в Смольный, где обосновалась основанная Володарским «Красная газета», переступил порог редакции.

Встретил его заместитель главного редактора, с желчным цветом лица, худой, как высохшая вобла, сорокалетний демагог, с которым Горький в свою бытность редактором «Новой жизни» несколько раз схватывался на заводских митингах и различного рода публичных конференциях, которыми жил Петроград с февраля семнадцатого года, когда на площадях и улицах города звенели пламенные революционные призывы. Закончилась эта трескотня в марте восемнадцатого, когда правительство во главе с Лениным переехало в Москву.

Звали его, словно в насмешку над несуразной внешностью, Гавриилом, что означало Крепость Божия. Да и фамилия мужика немного подвела – Свистун. И когда он вынужден был представляться полностью, скажем, на том же митинге перед рабочими Обуховского завода, народ не мог сдержать хмыкающих улыбок. Правда, демагогом и оратором он был отменным, и Алексей Максимович даже терялся порой в полемических рассуждениях, зачастую отдавая пальму первенства товарищу Свистуну. Чем тот и пользовался, подминая под себя столь могучую гору, как пролетарский писатель Максим Горький, который на радость господам меньшевикам возглавлял «Новую жизнь».

Даже не пригласив гостя сесть, что, видимо, означало откровенную революционную неприязнь к человеку, который до июля восемнадцатого года редактировал враждебную питерским большевикам «Новую жизнь», Свистун произнес с ядовитой ноткой в голосе:

– И чем же мы обязаны столь высокому посещению? Сам Алексей Пешков пожаловал в наши пенаты.

Он подчеркнуто язвительно назвал гостя не Горьким и даже не по имени-отчеству, а «Алексеем Пешковым», что, видимо, он считал вполне сильным оскорблением столь авторитетному писателю, однако, привыкший и не к таким уколам Алексей Максимович только ухмыльнулся снисходительно.

– Не скажу, чтобы этот визит был мне в удовольствие, но…

Он развел руками, мол, ради дела приходится порой и не на такие унижения идти, и положил перед Свистуном уже отредактированное сообщение о создании Оценочно-антикварной комиссии, в контакте с которой придется работать не только петроградским чекистам, но и ряду служб, подчиненных Петросовету. И далее шло описание тех задач, которые были поставлены перед комиссией.

Пробежав глазами исписанный убористым почерком листок бумаги, Свистун вскинул на Горького недоуменно-вопросительный взгляд и с той же ехидцей в голосе произнес:

– С чем вас и поздравляю, господин писатель! Ну, а от меня-то чего вы хотите?

– От вас лично – ничего, а вот от газеты, в редакции которой вы служите… В общем, не буду утомлять вас своим присутствием, вижу, этот мой визит не на пользу вашему здоровью, и буду краток. Это сообщение уже отредактировано, тщательно выверено, так что в нем не допускается никакой отсебятины и каких-то исправлений. Это обязательное условие публикации. Теперь дальше. В газете оно должно появиться завтра, причем на первой полосе за моей подписью. Надеюсь, вам все понятно, товарищ Свистун, накладок не будет?

Лицо замреда стало наливаться бурым цветом. Однако в какой-то момент он все-таки смог взять себя в руки и довольно вежливо поинтересовался:

– Скажите, вы сами придумали эту галиматью или кто-то помогал из тех меньшевичков недобитых, что выпендривались на страницах вашей «Новой жизни»? – И засмеялся язвительным смешком: – Это ж надо придумать такое: «Оценочно-антикварная комиссия». Идиотизм сплошной, и только!

Алексей Максимович, как на больного, смотрел на заместителя главного редактора. Потом вздохнул и, по-волжски окая, произнес:

– Ах, Гаврила Петрович, Гаврила Петрович, хоть и были вы моим оппонентом, но жалко мне вас, весьма жалко.

– С чего это вдруг жалеть меня надумали? После того как вашу газетенку прикрыли, вам только и осталось, что…

Однако Горький не дал ему договорить:

– Я знаю, что вы хотите сказать, и это для меня не новость. Но поверьте, время нас рассудит, и окажется, что все-таки я был прав, а не те, кто ратовал за закрытие «Новой жизни». Но не будем об этом, прошлого, как говорится, не вернешь. А вот относительно того, с чего бы это я вас жалеть надумал?..

Научившись у Андреевой мастерству выдерживать мхатовскую паузу, что Мария Федоровна умела делать артистически великолепно, Алексей Максимович на какое-то время замолчал, и на его губах застыла снисходительная усмешка.

– Спрашиваете, кто эту галиматью придумал? Что вам на это сказать, товарищ Свистун? Не позже чем через час я должен быть у Анатолия Васильевича, чтобы проинформировать его, как продвигается этот вопрос, я имею в виду создание Оценочно-антикварной комиссии, и попрошу его передать ваши слова Владимиру Ильичу. Хотя, впрочем, и сам могу это сделать.

Ни для кого не было секретом, что даже после закрытия «Новой жизни» Ленин оставался лоялен к Горькому, и в кабинете заместителя главного редактора зависло гнетущее молчание. Судя по всему, до него стало доходить, что сказал этим Горький, и он только что выдавил из себя:

– Вы что, запугать меня хотите? Что вы хотите этим сказать?

– Да, в общем-то, ровным счетом ничего, кроме того, что идея создания этой комиссии принадлежит Владимиру Ильичу, а проконтролировать ее воплощение в жизнь он поручил товарищу Луначарскому. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство? А насчет того, желаю ли я вас запугать?.. Да упаси Бог! Разве такого стойкого и принципиального большевика, как вы, чем-нибудь запугаешь?