Чтение онлайн

Когда я проснулся

С ножом в спине.

I tried to accept it

Failed to forget

I still remember

The day we have met

Я пытался принять это,

Не смог забыть.

Я все еще помню.

День, когда мы встретились.

The slower I'm walking

The clearer my gaze

I can run

But someday I'll be lost

I see where you're heading

I silently watch

You can get anything that you want

Чем медленнее я иду,

Тем яснее мой взгляд

Я могу бежать.

Но однажды я потеряюсь.

Я вижу, куда ты направляешься.

Я молча наблюдаю.

Ты можешь получить все, что захочешь.

We do what we love

Let it be what it will

I find peace in myself all alone

I will not trust my dream

Hollow hands anymore

When the ocean is turning to stone

Мы делаем то, что любим.

Пусть будет так, как будет.

Я нахожу покой в одиночестве.

Я не буду доверять своей мечте

Полые руки,

Когда океан превращается в камень

I'm seeing the end of the forest

I walk out of this darkness alone

We'll all be there soon

So there's no sense of grudge

And for the drama

Thank you so much

Я вижу конец леса.

Я выхожу из этой тьмы один.

Мы все скоро будем там.

Так что нет чувства обиды.

И за драму

Спасибо вам большое.

Фелиция вслушивалась в каждое слово и пыталась представить, кто же был Сиреной для Роба. Она была убеждена, что песня имела символическое значение. Фелиция решился обратиться к Роберту, дождавшись окончания его великолепного исполнения:

– Роб, а вы бы хотели празднично-печальные или торжественно-траурные отношения, о которых поется в этой песне?

– О, нет. Я жду искупления освобождения. За многие годы я понял: если ты живёшь в надрыве – это только твой выбор и путь. Ведь можно умерить темпы безумия и ограничить страдания наконец. Просыпаться с утра с улыбкой, таять в объятьях, растворяться в касаниях. Запереть боль – неужели вам такое чуждо?

– Вовсе нет. Я думаю, что любовь для того и дана, чтобы утихомирить беспокойный разум крепкими любящими объятьями, потушить адское пламя трепетными касаниями, утопить боль навсегда. Попробовать, вдруг получится. Другое дело, что у многих существует естественная потребность в такой боли. Тогда все их взаимоотношения превращаются в насилие. Над собой или над кем-то. А зачастую и над собой, и над кем-то. Так вот парадоксально.

– Понимаю, да. Я могу быть источником боли, но мне это отвратительно. Думаю, часто в последнее время, когда уже можно остановиться в этой безумной, бессмысленно-разрушительной гонке, так сильно сокращающей жизнь. С вами у меня получается. Вот такие лавины мысли перекрываются одной единственной: я там, где я должен быть.

– Почему вы так решили?

– Я слишком долго смотрел на страдания рядом с собой, иррациональные, невиданной разрушительной силы. Так долго, что хочу покоя. Не хочу вспоминать о боли, хватает того что я слишком отчётливо помню о смерти. Боль там, она придёт за тем, кто уйдёт вторым.

– Что ж, согласна с вами. Иногда, если представить, как бы ты жил без другого человека, если бы его внезапно не стало. Что бы ты чувствовал, насколько глубокой была бы образовавшаяся пропасть, становится очевидно, что боль – она поджидает, а кажущаяся такой длинной жизнь, подбрасывает неприятные сюрпризы. Поэтому можно попытаться не искать боль там, где её ничтожно мало, готовясь к большой и всеобъемлющей пустоте, а быть все-таки там, где ощущается наполненность.

– Да, но как вы распознали, что вы там, где должны быть? Мы виделись до этого единожды.

– А вот здесь речь идет о сакральном свете, которым ни с кем не хочется делиться. Я увидел его, исходящим от вас. А теперь – Листа. «Le mal du pays». Под него и думается легче, и дышится. И тем более мечтается.

Вообще с детства Фелицию могли растрогать звуки классической музыки. До слез. Так уж повелось. На каждого человека какое-либо воздействие оказывает определённый вид искусства. Для Фел одним из самых прекрасных действ была фортепианная музыка. В ней можно было забыться и мысленно путешествовать. А можно было и вовсе прикрыть глаза – и ты где-то в ином пространстве. Радость, печаль, одухотворение – все смешивалось. В ее семье за рояль садились почти все – мама, бабушка, дядя, брат. Да и она сама, пусть и на любительском уровне. Музыка их объединяла.

Вот и сейчас она едва дышала, слушая игру Роба и тихие слезы очищения стали одним из самых важных индикаторов ее зарождающегося чувства. Роберт боковым зрением заметил ее реакцию. Собственно, этот концерт весь был для нее. Безусловно, его искренне растрогало ее непосредственное и чистое восприятие искусства. Так началось их неизбежное погружение в тайные миры друг друга.

Дома Фелиция оказалась только в половине второго ночи, преисполненная по-настоящему амбивалентными чувствами: ощущением чуда и вместе с тем – какого-то тревожного смятения. Уже тогда она поняла, что в этом человеке есть дихотомия, оппозиция, два начала. Как свет и тьма, Луна и Солнце, любовь и ненависть.

Почему она так была уверена в его противоречивой природе? Ведь, в сущности, в каждом из нас есть борьба. Так или иначе, ипостаси удава или кролика зачастую могут проявляться у одного и того же человека.

Но его внутренняя борьба казалась внушительной и достойной, как это обычно бывает у сложносочиненной личности. Эти два дня казались наваждением. Вспышкой.

Она продолжала мысленно соотносить элементы его личности с чем-то двойственным, а в это время Роб в своем доме в прибрежной зоне размышлял о том, что вся его прежняя жизнь – фарс, неискренний и, пожалуй, до смешного лицемерный; что два последних дня дали ему неведомое ощущение трансцендентности, которая раскалывала, надламывала все его предыдущие устои. Он думал о том, как же это фальшиво – обманывать самого себя, и как же до жути это затягивает. Ему от самого стало противно, так, как обычно бывает, когда пытаешься оправдать собственную слабость и не находишь никакой причины. И сразу возникает противная жалость к себе, похожая на кислую капусту, которую уже никто не хочет есть.

Четыре последних года Роб встречался с певицей, глянцевой и кукольно-бесстрастной. То есть не совсем так. Конечно, первоначально она казалась ему ослепительной и яркой. Скажем, как все блестящее. Но теперь он точно знал, как она пуста внутри.

Он был композитором, но ее голос не ложился ни на одно его произведение. Ни разу в жизни он не хотел по-настоящему окунуться в ее мир, а был все время поодаль. Ни разу в жизни он не испытал к ней трепета или благоговения, или даже чего-то похожего. Выходит, он ее не любил.

«А здесь – полное единение» – он подумал о Фелиции с нежностью. Вдруг захотелось написать послание, чтобы ей мирно спалось. Роб отправил сообщение и выдохнул:

Фелиция, вот вам сказка на ночь.

В городах без имени живёт «Человек Вне Времени». И тепла, и света в этом Человеке хватит ещё на несколько безымянных городов, но он хранит их для другого, возведя вокруг частокол из потерянного, разрушенного и утраченного.

Человек опустошён, запутан и разочарован. А может где-то и обесточен. Не так он себе всё представлял, теперь будет осторожнее. Человеку никто не нужен и одновременно нужен Человек. Если задать мне вопрос «Почему?», я отвечу следующее: у нас с Ней изнанка – зеркальное отражение. С Ней я говорю «так не бывает» и тут же смеюсь, потому что бывает, вот сейчас, в этот самый момент происходит.