Алые погоны (повесть в 3 частях)
Шрифт:
— Ну, об меня-то он зубки поломает…
Но и в его сердце закралась тревога: неужто здесь даже старшина — такая сила?
На следующее утро Боканов вместе с командиром роты майором Деминым подходил к спальням первого батальона — посмотреть, как устроились.
Демину было лет тридцать пять. Худощавость, мелкие отточенные черты лица создавали при первом взгляде впечатление моложавости, однако очень высокий, в едва заметных морщинках лоб, несколько сурово глядящие глаза и твердая, волевая складка губ вскоре рассеивали это впечатление.
Еще издали офицеры услышали песню:
В трудных походах, ученьях, В мыслях своих и стремленьях — Всюду суворовцем будь!Майор Демин улыбнулся:
— Ваши поют.
В спальне Пашков брился у огромного, выше человеческого роста, зеркала. Играл баян. Дежурный по роте переспрашивал в телефонную трубку:
— На разгрузку дров? Сколько человек?
Снопков вертелся у вешалки, озабоченно поправляя на ней шинели.
При виде офицеров, дежурный, быстро повесив трубку, скомандовал зычным голосом:
— Рота, смир-р-рно! — и, отбивая шаг, приблизился к Демину. — Товарищ майор, курсанты, прибывшие для прохождения службы в пехотном училище, размещены.
— Вольно.
Боканов вслед за Деминым прошел в ротную канцелярию.
— Я хотел бы попрощаться со своими воспитанниками, — сказал он командиру роты. — Если можно, распорядитесь, пожалуйста, чтобы они собрались.
— Конечно! — охотно согласился Демин и, вызвав дежурного, отдал распоряжение.
В спальне к Боканову бросился Снопков, из соседней комнаты прибежали Володя и Гербов.
— Семена назначили агитатором, — еще не отдышавшись, радостно сообщил Павлик, — а меня — спорторгом!
Пашкова в комнате уже не было, где-то прятался, стыдясь своего поступка.
— Один курсант, — торопился выложить все новости Снопков, — выпущен из училища сержантом. Из-за недисциплинированности! Сержантом!
О наряде, полученном вчера, Павлик решил сначала умолчать — зачем напоследок расстраивать воспитателя! — но потом все-таки не выдержал.
— Я уже отличился, — сокрушенно поморгал он светлыми ресницами, — заработал от старшины наряд вне очереди!
Боканов посмотрел, словно сочувствуя, и Снопков молодцевато тряхнул головой.
— Подтянемся, — бодро пообещал он, — на ошибках учатся!
Они вышли в сад. Боканов, конечно, сразу отметил отсутствие Геши, но решил, что, может быть, так и лучше.
Стояло чудесное осеннее утро, такое редкое в Ленинграде. Город будто нежился на ласковом пригреве, и его трудно было представить в дожде и мгле. В такие дни нестерпимо ярко плавится Адмиралтейский шпиль, раздвигаются площади, освобожденные от тумана, улицы по-особому нарядны и многолюдны, лица людей, озаренные солнцем, светлеют, и непрерывно щелкают аппаратами ватаги расторопных фотографов.
Училищный сад был задумчиво тихий. Замерли обласканные солнцем деревья, над ними в вышине редкие тучи разметали белесые гривы по голубому небу. Временами ветерок приносил запах невской осенней воды да слышался звон трамваев на Садовой.
Боканову надо было сегодня уезжать — дела в Суворовском не ждали. Еще вчера он успел поговорить с комбатом, с начальником политотдела, просил их писать о курсантах-суворовцах, обещал, что и они, воспитатели, тоже не будут упускать их из виду. Теперь хотелось проститься.
Они остановились возле густых кустов давно отцветшей сирени, сплошной стеной тянувшейся вдоль ограды.
— Ну, дорогие друзья, — невольно волнуясь, сказал Боканов, — желаю вам жить в дружбе, честно трудиться и не забывать наш… свой дом… — Он поцеловал каждого, еще раз сказал: — Не забывайте же! — и быстро пошел к выходу. У ворот оглянулся, поднял руку и шагнул в калитку.
И словно что-то оборвалось в сердце Володи. Он почувствовал себя так сиротливо, неуютно и одиноко, как в первые дни приезда в Суворовское. Тогда ему тоже казалось, что ни за что не привыкнет он к новой обстановке.
Звуки трубы вывели Ковалева из оцепенения. Надо было бежать в роту.
Неделя пролетела быстро, и Ковалев заметил, что от тоскливого чувства одиночества не осталось и следа.
По дороге в Ленинград они думали, что их обязательно объединят всех в одно подразделение, что они будут везде вместе. Но Павлик и Геша оказались в одном подразделении, а Володя и Семен — в другом. И уже появилось «наше отделение», «наш взвод», новые знакомые и друзья. И если теперь иногда они сталкивались друг с другом где-нибудь на лестничной площадке или во дворе, то были несказанно рады этим встречам, старались поскорее рассказать новости, вспомнить о прошлом, но у каждого появились и новые заботы, — они чувствовали, что жизнь стала еще интересней.
В воскресенье, после завтрака, курсанты нового набора выстроились во дворе. Вынесли знамя училища с боевыми орденами, прикрепленными к нему. Заиграл оркестр, и колонна двинулась к Невскому проспекту. Вслед за оркестром несли венок. На его черной ленте золотыми буквами было написано: «Великому прадеду от курсантов-суворовцев».
Впервые шел Владимир под овеянным славой знаменем училища. Под этим знаменем курсанты били Юденича, подавляли кронштадтский мятеж, совершали тысячеверстный рейд к Кимас-озеру, дрались на фронтах Великой Отечественной войны.
Гремел оркестр, звенел и вздрагивал под ногами асфальт, останавливались машины, прохожие, и от этой близости людей, придвинувшихся почти вплотную, ширилось сердце.
Курсанты вошли в распахнутые ворота Александро-Невской лавры, поднявшись по ступенькам, положили венок на плиту с надписью:
ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ СУВОРОВ.
В глубокой задумчивости стоял Владимир у могилы. Ему хотелось запомнить каждую царапину на каменной плите, чтобы потом, когда приедет в Суворовское училище, — а он ни секунды не сомневался, что снова побывает там, — рассказать обо всем Артему, Дадико…
«Вот бы проснулся Суворов, — думал он, — и узнал, как чтят его память… И через сто-двести лет так же придут потомки и с благоговением будут стоять здесь, потому что нет большей славы, чем слава честного служения Родине, нет и не может быть…»
ГЛАВА IV
По двору Суворовского училища идут Каменюка и Кошелев. Артем еще более вытянулся, превратился в мускулистого, гибкого подростка. Илья ему — до плеча, его некрасивое, но милое лицо с широким носом, спокойными, словно распахнутыми, глазами яснее слов говорит о добродушии.