Чтение онлайн

Перед мостиками лежали разложившиеся трупы овец, предназначенные отпугивать животных от прохода через это место. Не доезжая до ирригационного канала, завернул на ферму Чака и Салли Теллериа и попросился к ним на ночевку. Эти потомки португальских иммигрантов владели 140 гектарами пашни и пастбищ. По нынешним временам этого недостаточно для традиционного португальского хозяйствования – разведения овец. Поэтому Чак прекратил это убыточное занятие и устроился работать на электростанцию, а Салли приняли на работу в фирму по торговле недвижимостью. Землю они сдали в аренду соседям, оставив за собой только приусадебный участок.

Брат Чака планирует развернуть здесь строительство норководческой фермы. Как я уже писал, разведение пушных зверей в США со времени развала СССР сделалось чрезвычайно прибыльным. Россия из главнейшего экспортера превратилась теперь в активного импортера мехов.

В США борцы с уничтожением животных ради меха почти поставили на колени торговцев манто и прочими меховыми изделиями. Правда, я не уверен, что на Аляске их активность приветствуется широкими кругами общественности. В России же никого не колышет, как мучаются бедные норки, голубые лисицы и песцы, когда с них снимают шкуры. Зима – не тетка, да и мода не знает пощады.

Переехав через реку, я попал в плавившийся от жары городишко Руперт, где люди оказались необычайно гостеприимными. Уж на что, казалось бы, банковские служащие п ривыкли брать деньги, а здесь вот – вице-президент Первого федерального банка Кэрен Вудбери от имени банка выдала мне 20 долларов и банку апельсинового сока. Шериф графства Минидока Роберт Васкес подарил мне свою форменную нашивку, напоил кофе, снабдил впрок пышками и эскортировал по главной улице до окраины.

В поселке Пол я обнаружил рядом с дорогой старинный дом с обширным двором, заваленным и заставленным пилонами, колоннами и портиками разобранных зданий. Кучами лежали полудрагоценные камни и кристаллы всевозможных размеров. На фронтоне дома была вывеска: «Лавка камней».

Внутрь я с трудом протиснулся сквозь ряды полок с сувенирами, которые, почитай, лет тридцать как вышли из моды, за стойкой нашел хозяина, явно за семьдесят, поросшего старческим пушком. Лэйн Джексон много лет владел этой лавкой, и она его кормила до тех пор, пока рядом с 30-й дорогой не построили 84-й хайвэй. Машины перестали проезжать через поселок, лишив его обитателей заработка. Лэйн к тому времени уже вышел на пенсию и решил не переезжать с лавкой на новый перекресток с 24-й дорогой, где теперь останавливались туристы.

У него появилось достаточно времени, чтобы вспомнить прожитое, подвести итоги, посмотреть на жизнь со стороны, не участвуя больше в битве за выживание. Все это теперь он излагает в стихотворной форме, сочиняя поэмы о своем участии в войне с Японией, штурме Гуама и Окинавы и о неправом суде, оправдавшем черного футбольного героя О-Джэй Симпсона, о котором я уже упоминал.

Лэйн собирается издать сборник своих поэм тиражом в 100 экземпляров и дарить их родственникам и близким. Одну из поэм я взял у него, чтобы напечатать в английской версии этой книги.

Проехав еще километра три, я остановился на ферме Уэйна Гиллеспи, который отправил Ваню пастись вместе со своими лошадьми и скотом. Луг был достаточно обширный, и животные решили не трогать друг друга. Я еще раз здесь убедился, как важно, чтобы между индивидами было достаточное расстояние для выживания. Чем теснее мы живем друг к другу, тем больше дискомфорта для всех.

Сын Уэйна Клайд был ветеринаром и приехал осмотреть мою лошадь. Нашел он ее в прекрасном состоянии, но на всякий случай дал Ване глистогонное и обеспечил нас порошком электролита. Мне и до этого неоднократно советовали давать Ване добавочно минеральные соли и электролит, чтобы подстегнуть его энергию, да только отказывается моя лошадь эти смеси потреблять. Наверное, сама знает, что ей полезнее.

Сын Клайда также учится на ветеринара и, получив диплом, будет работать с отцом. Три поколения семьи Гиллеспи живут рядом, занимаясь любимым делом и работая на земле, унаследованной от предков. Такая преемственность традиций и занятий типична для деревенской Америки, составляющей сейчас лишь 10 процентов населения страны.

На окраине поселка Хазелтон я зашел в мелочную лавку, хозяйка которой, кореянка, увидев мою телегу и поняв, что я из России, с радостью рассказала про обитавшего здесь русского иммигранта. Жил он всего в квартале от главной дороги, и я решил навестить соотечественника.

Привязав лошадь под плакучей ивой, я постучался в хлипкую дверь ветхого дома, но никто не ответил. Поскольку дверь не была заперта, переступил порог и оказался в гостиной, стесненной обветшалой и стесняющейся себя мебелью.

– Эй, есть ли кто дома? – крикнул я по-русски.

Из глубины спальни, шаркая шлепанцами, вышкандыбал коренастый мужичонка лет семидесяти в тренировочном костюме с пузырящимися коленками. Разморенный полуденным сном, он, естественно, ошалел от встречи с соотечественником в глубинке штата Айдахо. Оклемавшись, он обрадовался редкой возможности поговорить по-русски.

Владимир Мищенков жил в доме один, бобылем, и, выйдя на пенсию, продолжал работать механиком в авторемонтной мастерской. Он заварил чай и предложил мне остаться у него на пару дней, но затхлая атмосфера дома не располагала к отдыху. Я решил остаться здесь на пару часов, лишь переждать полуденное пекло.

Владимиру пришлось в молодости и в немецкой оккупации пожить, и в Красной Армии послужить, а потом сидеть в немецких и английских лагерях. После освобождения Украины от немцев его мобилизовали и отправили служить в саперный батальон. Всего через несколько месяцев службы, в чине младшего сержанта, попал Володя в плен к немцам. При подходе Красной Армии к лагерю военнопленных сообразил он перебежать в английскую оккупационную зону. Было уже известно, что СМЕРШ и НКВД, освобождая пленных из лагерей, обвиняют их в предательстве Родины и эшелонами отправляют в советские лагеря.

Несколько лет пришлось ему жить в лагерях для «перемещенных лиц», называвшихся в просторечии Ди-Пи (от первых букв английского – Displaced Person), в ожидании разрешения на въезд в США. Приехав, в конце концов, в Америку, обзавелся он женой и тремя детьми.

Да не все и в этой стране медом помазано – дети выросли и разъехались, жена умерла. В последние годы приезжают в Америку эсэнгэшные бабенки в надежде выйти замуж и получить легальное право на проживание. Сам-то он им не нужен – ведь семьи-то их там остались, но почему бы не попытаться хоть что-то от него урвать. За последних три года перебывало в его халупе несколько женщин, но, уразумев, что взять с него нечего, возвращались они восвояси.

Разочаровался Владимир в соотечественницах, но и старая американская подружка не радует его любовью и заботой. Живет она на соседней улице, в еще худшем, чем у него, доме-развалюхе, с дочкой и внуками да зятемпьяницей. А у того рак легких недавно обнаружили, не хочется ему в это верить, вот и заливает мозги спиртным. Появилась у зятя даже дурацкая идея поднакопить денег и уехать на Аляску золото мыть. Да где ему – заработанные на покраске домов деньги пропивает на месте.

Заходят они к Володе денег занять, друг на друга пожаловаться, да еще и выпить за его счет. Он и сам знает, что пользуют его, да ведь нет никого ближе. Уж очень мне эта жизнь напомнила нашу, российскую, в глубинке, аж сердце защемило.