Чтение онлайн

— Ты молода, — сказал он, сидя за столом, и вручил мне буклет с описанием школы. Фотографии были рассчитаны на то, чтобы соблазнить меня согласиться: густой туман, старые деревянные двери, золотое и зеленое английское лето. — Тебе стоит повидать мир. Пообщаться с другими молодыми людьми. Попасть в небольшие переделки. — Затем рассмеялся: — Или спасти свою кузину от них.

Так мы с Абилин закончили академию для девочек «Кэдбери» в мою четырнадцатую осень.

Академия была впечатляющим большим комплексом из камня и стекла, с башнями и несколькими библиотеками, с великолепнейшим видом на развалины форта «Железный век» на холме перед двором. Мне сразу понравилось там. Абилин же понравилась лишь непосредственная близость академии для мальчиков, что находилась всего в миле от нас. Почти каждую ночь она вылезала из нашего окна на первом этаже и пробиралась по мягкой зеленой лужайке к дороге. Почти каждую ночь я следовала за ней, не потому что меня интересовали мальчики, просто так я знала, что она в безопасности. Я охраняла ее, ее будущее в «Кэдбери» и ее репутацию.

Мы выползали из комнаты общежития и присоединялись к какой-нибудь тайной вечеринке на массивном холме с плоской вершиной, где когда-то стоял форт «Железный век». Мы далеко не единственные девушки, кто решался на такие побеги, но именно Абилин была главой, лидером, подстрекателем.

К пятнадцати годам она у нее было высокое и гибкое тело модели, с ярко выраженной грудью и длинными рыжими волосами. Она была шумной, жизнерадостной и красивой, пила больше мальчиков, играла в лакросс, потому что от этого зависела ее жизнь, как и у всех людей нашего общества.

Я же, напротив, была тенью, спрятанной в углу. Большую часть времени я проводила в библиотеке, ела одна на площадке вместе с книгой, лежавшей на коленях. Я игнорировала спорт, выбрав вместо них танцы и творческое письмо в качестве внеклассных занятий. Я была ниже ростом, чем мне бы хотелось; мое тело отставало от Абилин в местах, которые интересовали мальчиков — оно было достаточно сильным для танцев, но не настолько стройным, чтобы им можно было покрасоваться в купальнике. Мой подбородок был с небольшой ямочкой, и мы с Абилин часами пытались скрыть ее под макияжем, а на щеке красовалась маленькая родинка, которую я ненавидела. Мои серые глаза казались плоскими по сравнению с живыми синими глазами Абилин, но все это было бы неважно, если бы у меня была хоть одна капля харизмы, которую источала Абилин. Я была тихой и послушной, мечтательной, боялась конфликтов, но иногда была достаточно безрассудной, чтобы случайно увлечься вещами, которые не интересовали моих сверстников — американская политика, старые книги, отбеливание коралловых рифов, древние войны государств, которые давно исчезли.

Одна вещь, которая мне нравилась в том возрасте, — мои волосы. Длинные, густые, светло-золотистые зимой и почти белые летом. Первым делом люди замечали именно их, с ними играли мои друзья, когда мы сидели и смотрели телевизор в общей комнате. Абилин ненавидела их, потому что это было изюминкой моей внешности, и через несколько недель в «Кэдбери» я поняла, что она дергала меня за хвостик не из-за нашей привязанности, а из-за едва контролируемой ревности.

Несмотря на мои волосы, Абилин по-прежнему оставалась королевой, а я была ее фрейлиной. За ней ухаживали, а я с тревогой следила за учителями. Она уклонялась от домашней работы, а я не спешила писать за нее. Она развлекалась, а я тащила ее на себе домой с холма, подсвечивая фонариком телефона дорогу. Ее волосы пахли пролитым пивом и дешевым одеколоном.

— Ты никогда не целовала мальчика, — сказала она однажды ночью, когда нам было по пятнадцать. Я вела ее по узкой аллее обратно в школу.

— Может, потому, что я хочу целовать девушек, — сказала я, переступая через грязь. — Ты никогда не думала об этом?

— Думала, — пьяно подтвердила Абилин. — И я точно знаю, что это не так, потому что в «Кэдбери» много девушек, которые хотели бы поцеловать тебя. И этого до сих пор не случилось.

Сохрани свои поцелуи.

Даже спустя восемь лет я все еще видела перед собой темные глаза Мерлина, слышала его холодный неодобрительный голос. И помнила жуткое чувство, которое нахлынуло на меня, когда он предсказал смерть моих родителей. Если он верил, что пострадают люди, если я кого-то поцелую, то на это была причина.

Веская причина.

Кроме того, все было не настолько плохо, чтобы сдаваться. Непохоже, что мальчики вставали в очередь перед моей дверью, желая моего поцелуя.

— Мне просто не хочется целовать кого-то, — твердо сказала я. — Это единственная причина.

Подняв голову с моего плеча, Абилин икнула в прохладный ночной воздух. Где-то поблизости заблеяли овцы.

— Просто подожди, Грир Галлоуэй. В один прекрасный день ты станешь такой же дикой, как и я.

Я помогла ей миновать кучку овечьего дерьма, и она снова икнула.

— Сомневаюсь в этом.

— Значит, ошибаешься. Когда ты, наконец, освободишься, то станешь самой странной шлюхой в «Кэдбери».

Я покраснела — то ли от негодования, то ли от стыда. Откуда она могла знать, о чем я думала? Мечты, в которых я просыпалась трепещущей и без одежды?

Нет, кузина не могла об этом знать. Я никому не рассказывала и никогда этого не сделаю.

Как и поцелуй, все свои тайны я держала при себе. В конце концов, это делало меня счастливой. Я заботилась об Абилин и мечтала о колледже.

Ничего лучше и придумать было нельзя.

Настоящее время

— Если мы вернемся назад к Гальфриду Монмутскому, к «Анналам Камбрии» — это Уэльская летопись, для тех из вас, кто не знаком со средневековой латынью, — мы увидим самое раннее упоминание о мордредской фигуре, так называемой «Медраут».

В небольшой аудитории раздается клацанье клавиатур ноутбуков, пока студенты делают заметки. Основная часть присутствующих была либо с факультета медицины, либо из школы полиции, и курс артурианской литературы был им нужен лишь для нужного количества гуманитарных баллов, но это не мешало им стремиться к высоким результатам. «Джорджтаун», в конце концов, не самое дешевое место, и многие студенты стараются следить за своими оценками, чтобы не потерять стипендии и гранты. И я понимаю их. Я все еще помню поздние ночи в кафе, когда заканчивала магистерскую программу по средневековой литературе в Кембридже. Иногда даже трудно поверить, что я действительно в Штатах — занимаюсь взрослой работой с красивым кожаным портфелем и всем остальным.

— Здесь умирающий Мордред упоминается рядом с Артуром, — продолжаю я, переходя за кафедру к доске. — О его роли в битве у нас нет информации, сражался ли он вместе или против Артура, был ли он его сыном, племянником или же простым воином.

Я беру маркер для доски и начинаю изменять семейное древо, над которым мы работали на протяжении всего осеннего семестра, поставив рядом с именем Мордреда вопросительный знак.

— Легенда короля Артура известна нам всем: Святой Грааль, Круглый стол, но это также самый знаменитый эпический рассказ о любви между Ланселотом и Гвиневрой. — Я рисую сердце между двумя именами на доске, и смех распространяется по классу. — Но как мы видели чуть раньше, от Кретьена де Труа до Гальфрида Монмутского, Ланселот был персонажем, созданным французами, ведь им всегда нужен кто-то для придворного романа. Он совсем не упоминается в легендах.

Я вычеркиваю имя Ланселота на доске и подписываю над именем: «придуман французами». Слышатся еще щелчки клавиш.

— Но есть намек на другой роман, который старше истории о Ланселоте и гораздо опаснее. — Я рисую сердце, на этот раз между Мордредом и Гвиневрой. — После летописи следующее упоминание о Мордреде описывает похищение им королевы и попытки на ней жениться. Обычно это указывается в качестве причины раздоры между ним и Артуром, которого задолго до этого изображали его отцом или дядей, а на самом деле он просто был его соперником в любви.