Чтение онлайн

Спустившись с лестницы, Эш целует меня в щеку (к радости толпы) и переходит к официальному приветствию к польскому президенту. Я присоединяюсь к другим гостям, надеясь, что без президента, привлекающего внимание, затеряюсь в толпе.

И терплю грандиозную неудачу.

Во-первых, из-за журналистов, а затем и из-за самих гостей (политиков и их жен, известных американцев польского происхождения, высокопоставленных военных чиновников). Большинству из них хотелось посплетничать и представиться мне, оценить из первых рук, насколько я важна для президента, и чем смогу быть им полезна в будущем. Я знаю как играть в эту игру, поэтому улыбаюсь и смеюсь, пожимаю руки и ничего существенного не говорю, но делаю это так мило, что они не понимают этого, пока не отходят. Некоторые были смелее, навязчивее в своих высказываниях: «Серьезно ли все между вами и президентом?», «Как долго вы были вместе?», «Так мило с вашей стороны утешать этого благородного, мужественного человека, все еще не оправившегося после смерти жены».

Затем последовали речи (одна была произнесена польским президентом, а вторая — Эшем), и речь Эша была такой воодушевляющей, что почти пять минут после нее не прекращались аплодисменты.

А затем следует одно неприятное общение, после которого я остаюсь немного в шоке. Это происходит во время ужина, и хотя я должна была сидеть рядом с Эшем, его перехватили высокопоставленные лица в другом конце комнаты, из-за чего я осталась за столом наедине с другими гостями. Я достаточно разбиралась в политических разговорах, но они не приносили мне удовольствия, и когда подали основное блюдо (жареную утку с яблоками), я благодарю тишину, которая нависает над столом, пока мы едим.

Именно тогда женщина, сидящая рядом со мной, поворачивается и спрашивает:

— Так ты с ним уже трахаешься?

Годы практики не дают мне уронить вилку, и те же годы практики заставляют прямо на нее взглянуть. Волосы цвета воронова крыла. Бледная кожа. Зеленые глаза. На вид около сорока лет, изящная, красивая и с гладкой кожей. Она мне кого-то напоминала. Я смотрю вниз, на табличку рядом с ее местом.

Морган Леффи, сенатор.

Я намеренно избегала политиков с тех пор, как приехала этим летом в Вашингтон, но, увидев имя, я смогла припомнить скудную биографию сенатора Леффи.

1. Член Республиканской партии, но избрана в традиционно демократических штатах.

2. Верный сторонник военных действий против Карпатии (что могло объяснить, почему ее сюда пригласили сегодня вечером: чтобы продемонстрировать Польше солидарность в связи с их продолжающейся дипломатической напряженностью в отношениях с новой враждебной нацией).

3. Разведена, сейчас не замужем и не состоит ни с кем в связи.

4. Детей нет, в больших скандалах не замечена.

Хотя, казалось, было что-то еще, что я упустила нечто большее. Мне не удалось больше ничего припомнить.

Вся эта оценка происходит в мгновение ока. В следующий миг я спокойно спрашиваю:

— Простите?

— Я сказала, — отвечает она с кошачьей улыбкой, — ты трахнула Максена?

Я бросаю быстрый взгляд на обстановку вокруг нас, а она кладет холодную ладонь мне на руку.

— Никто не слушает, поверь мне. А теперь ответь, ты уже позволила президенту себя трахнуть?

— Это не ваше дело, — это самый безопасный ответ.

— Это означает «нет», — удовлетворенно произносит она. — Он уже причинил тебе боль?

Я чувствую, как от моего лица отхлынула кровь.

— Он тебя порол? Или связывал? Трахал в горло? Заставил тебя плакать, а потом просить большего, хотя твои слезы еще и не высохли?

Как она могла знать такое об Эше? Об этой его стороне?

— То, что между нами происходит, все еще очень ново, — осторожно отвечаю я. Словно сделав ход во время игры в шахматы. Пешка поставлена под удар на поле.

Она клюет на наживку.

— Тогда это «да», — говорит она, самодовольная осведомленность пронизывает ее слова.

Я смотрю ей в лицо.

«А ты трахала Эша? — хотелось мне спросить. — Он доминировал над тобой?» Мысль об Эше с кем-то еще заставляет мои ладони зудеть от зависти. Но мысль о нем с сенатором Леффи? Ну, из-за нее кинжалы чистой неразбавленной ярости пронзают меня прямо между ребрами. А мысль о том, что он делал с ней то же самое, что и со мной (командовал, контролировал, был грубым, оставлял уязвимой из-за потребности), наполняла меня чем-то более глубоким, нежели ревность, выносящая мозг потребностью защитить мою территорию от захватчиков, защищать ее до самой смерти.

Она одаряет меня еще одной улыбкой и делает глоток шампанского, словно знает, что происходит в моем сознании.

— Не волнуйся, Грир. На данный момент мы с Максеном прекратили трахаться. Нет необходимости ревновать.

На данный момент. Какой преднамеренный выбор слов. Меня охватывает практически неудержимое желание вылить мое шампанское ей на колени, но я этого не делаю. Вместо этого я заставляю себя абстрагироваться от своего гнева, оттеснить ревность и с удвоенной силой сфокусировать на ней свое внимание. На улыбке, изгибавшей уголки ее рта; на ее насмешливо изогнутых от удовольствия бровях. Ей хотелось, чтобы я вышла из себя, чтобы защищалась (она рассчитывала на то, что я отреагирую так, как бы она отреагировала на моем месте).

Но она — не я, а я — не она. Я одаряю ее небольшой улыбкой, которая, я знала, выглядит нерешительно и застенчиво.

— Сложно не ревновать, сенатор. Вы очень красивая особа, и, как я сказала минуту назад, у нас с президентом все только начинается. Полагаю, трудно быть уверенной в себе.

Казалось, что ее выбросило из колеи из-за моей честности и преднамеренного добродушия (и лесть, и честность, нашли точку соприкосновения где-то внутри этой могущественной женщины). Я слежу за ней, пользуясь своим преимуществом.

— Вы ведь хорошо знаете Максена? Он вам тоже причинил боль? Я хочу его порадовать, но до сих пор я новичок в нашей… эм… договоренности.

Каждое слово пело с искренней честностью, пело с подчинением.

«Ты такая красивая и искушенная, — шептали ей мои слова. — Ты знаешь больше меня, ты знаешь этого мужчину лучше меня».

И это сработало. Ее довольная улыбка остается на лице, но она уже не проницательна, просто удовлетворенная.

— Должна признаться, что удивлена тем, что он выбрал тебя, — произносит она, снова взглянув на меня. — Молодой академик, внучка знаменитого либерала и феминиста Лео Гэллоуэйя. Ты кажешься последней девушкой на земле, которая смогла бы справиться с Максеном Колчестером. Не говоря уже о том, что ты — последняя девушка на земле, которая захотела бы это сделать. Несомненно, будет трудно радушно приветствовать всех демократов из Женской фракции Конгресса с отметинами от ремня на заднице, не так ли?

Ее издевка настолько не отражала действительность, что я чуть не смеюсь, но беру себя в руки. Всего за несколько предложений она раскрыла три разных слоя чувства обиды и полное невежество по отношению ко мне, но прежде всего, что было еще важнее, она раскрыла причину, по которой меня дразнила. Она хотела знать, почему я; почему Эш выбрал меня, а ее колкости показывали, что речь шла о чем-то более глубоком и более неистовом, чем простое политическое любопытство.

— Вообще-то я являюсь членом партии президента, — мягко говорю я. — А не партии моего деда. — Я изменила свое членство в тот день, когда Эш объявил о своем намерении баллотироваться на пост президента в качестве кандидата от третьей стороны. Мерлин в течение многих лет закладывал фундамент для третьей партии и на государственном, и на национальном уровнях, а когда любимый герой нации стал лицом новой партии, я была не единственной, кто сменил партию. — И, — продолжаю я с открытым и искренним выражением лица, пока «двигаю свою следующую шахматную фигуру», — я никогда не сталкивалась с проблемой, где переплетаются предпочтения в постели и феминизм. А вы? Не поэтому ли вы с Максеном не вместе?