Чтение онлайн

– Ваше превосходительство, - выведенный из себя, раздраженно произнес Кони, - вы сенатор, судья, как можете вы спрашивать, что вам делать, если нет улик против обвиняемого, то есть если он невиновен? Разве вы не знаете, что единственный ответ на этот вопрос может состоять лишь в одном слове-оправдать! И какое неудобство это может представлять для вас? Ведь вы не административный чиновник, вы судья, вы сенатор!

– Да, - сказал Хвостов, нисколько не смущаясь, - хорошо вам так, вчуже-то, говорить, а что скажет он?
– И сенатор мотнул головою в сторону императора, беседовавшего с министром юстиции графом Паленом.

– Кто, государь?
– спросил Кони.

– Ах, нет, какой государь! Какой государь? Что скажет граф Пален?!

Вот так. Где уж там законность, где правосудие, если непременно надо было угодить - и даже не государю, а господину министру!

13 июля 1877 года произошло событие, которому суждено было иметь весьма серьезные последствия - и для причастных к нему людей, и для истории страны. Когда в тот день Кони вернулся из Петергофа, где жил на даче, к себе домой, в здание Министерства юстиции, ему сказали, что дважды приезжал и спрашивал его генерал-адъютант Трепов, поджидал довольно подолгу и в конце концов уехал, оставив записку, с просьбой, если возможно, приехать к нему откушать в пять часов.

Федор Федорович Трепов был в то время петербургским градоначальником, которого ненавидел едва ли не весь Петербург. Кони удивился: какая срочная необходимость возникла у градоначальника видеть его? Но вскоре к нему зашел один из знакомых юристов и рассказал, что произошло в тот день утром в доме предварительного заключения на Шпалерной.

Приехав туда часов в десять по каким-то делам, градоначальник встретил во дворе гуляющими вместе арестантов Кадьяна, Петропавловского и Боголюбова (Емельянова) -того самого, что был схвачен после Казанской демонстрации и затем приговорен к пятнадцати годам каторги. Он ожидал исполнения приговора. Все трое поклонились градоначальнику, но тот этого не заметил (или не захотел заметить).

– Почему подсудимые гуляют вместе?
– раздраженно спросил он майора Курнеева, управляющего домом предварительного заключения.
– Разве могут лица, сидящие по одному и тому же делу, гулять вместе?

Тогда Боголюбов, приподняв шапку, вежливо сказал: - Я по другому делу.

– Не с тобой говорят!
– отрывисто крикнул Трепов.

– Как его фамилия?
– снова обратился он к майору.

– Боголюбов.

– Осужденный?

– Да, так точно.

– В карцер его!
– распорядился градоначальник, вызвав таким распоряжением недоумение даже у сопровождавших его лиц, и проследовал дальше.

А Боголюбов пошел на другую сторону прогулочного круга - так что они неизбежно должны были встретиться вновь. И когда он поравнялся с градоначальником, тот, увидев его, закричал:

– В карцер! В карцер! Шапку долой!
– и выбросил вперед руку, чтобы сбить шапку с головы заключенного.

Боголюбов, полагая, что генерал хочет его ударить, резко отпрянул. Шапка с его головы отлетела в сторону, а Боголюбов, потеряв равновесие, пошатнулся и едва не упал.

Эту сцену видели из окон многие заключенные, почти сплошь политические. Им показалось, что градоначальник ударил Боголюбова: со стороны все выглядело именно так.

Существует несколько версий эпизода "с шапкой". По одной из них, Трепов все же действительно ударил Боголюбова. Сопоставив разные версии и обстоятельства, автор остановился на той, что приведена выше, как более вероятной. Главное здесь, однако, не в отдельных деталях, а в самом факте возмутительного поведения градоначальника и дальнейших его действий, не имеющих никакого оправдания и даже объяснения.

Реакция заключенных была немедленной и бурной. Не успел Трепов сделать и шагу, как в воздухе уже стон стоял от негодующих криков заключенных, свидетельствует один из очевидцев - Сергей Глаголь (Голоушев), пропагандист-народник, арестованный еще в 1874 году и проходивший по процессу 193-х, и все, что можно было просунуть сквозь решетку: жестяные кружки, книги и т. п.
– все это полетело во двор в Трепова.

Тогда рассвирепевший градоначальник велел высечь Боголюбова, а сам, отдав какие-то распоряжения, уехал. Экзекуция состоялась, однако, не сразу, причем о приготовлениях к ней было оглашено по всему дому предварительного заключения. Более того, служители демонстративно на виду у арестантов таскали пучки лозы в карцер, куда заперли Боголюбова, готовя расправу над ним, что еще больше подогревало и без того накаленную атмосферу. Когда же экзекуция под руководством полицеймейстера Дворжицкого закончилась, то нервное возбуждение арестантов, преимущественно женщин, дошло до крайнего предела. У многих началась настоящая истерика.

Кони был подавлен и огорчен всем услышанным. "Я пережил в этот печальный день тяжкие минуты, - пишет он в "Воспоминаниях о деле Веры Засулич", перечувствовал те ощущения отчаяния и бессильного негодования, которые должны были овладеть невольными свидетелями истязания Боголюбова при виде грубого надругательства силы и власти над беззащитным человеком... Я ясно сознавал, что все это вызовет бесконечное ожесточение в молодежи..."

Анатолий Федорович пошел к графу Палену. Министр юстиции уже был осведомлен о случившемся, а в ответ на вопрос Кони, известно ли ему, что наделал Трепов, запальчиво сказал:

– Знаю и нахожу, что он поступил очень хорошо. Он был у меня, советовался, и я ему разрешил высечь Боголюбова. Надо этих мошенников так!
– Пален сделал энергичный жест рукой.

– Но знаете ли, граф, что там теперь происходит?
– Кони пересказал все, о чем только что узнал сам.

– Ах, - продолжал горячиться Пален, размахивая сигарой.
– Ну, что ж из этого? Надо послать пожарную трубу и обливать этих...
– он употребил здесь нецензурное словцо, - холодною водою, а если беспорядки будут продолжаться, то по всей этой дряни надо стрелять! Надо положить конец всему этому. Я не могу этого более терпеть, они мне надоели, эти мошенники!

– Это не конец, а начало, - возразил Анатолий Федорович.

.

С того дня давно уже натянутые отношения между Кони и Паленом обострились окончательно. Министр давно начал понимать, что его советник в противовес общей линии открыто становится в оппозицию большинству деятелей, составляющих верхушку при Министерстве юстиции. И хотя после смерти директора департамента Адамова Кони на некоторое время было поручено исполнять его обязанности, Пален уже готовил перемещение слишком либерального и независимого в своих суждениях советника на другую работу.

"Анатолий не ладит с министром, не соглашаясь на некоторые его взгляды, противные его убеждениям, - сообщал Федор Алексеевич в письме одной своей близкой знакомой.
– Он покидает министерство и поступает председателем здешнего окружного суда".

Самое любопытное в этом свидетельстве то, что письмо Кони-старшего датировано 17 мая 1877 года. Уже тогда, как явствует из него, был по существу предрешен уход Анатолия Федоровича из министерства, а главное, было уже известно и куда именно, хотя прошло еще более полугода, прежде чем он фактически переместился из генерал-прокурорского дома в дом судебных установлений на Литейном.