Чтение онлайн

Готовясь к процессу Засулич, Александров почти ежедневно присутствовал на разборе различных уголовных дел в окружном суде. Он занимал место в публике и внимательно наблюдал за каждым присяжным заседателем, изучая его характер, манеру поведения, реакцию на доводы обвинения и защиты, на показания свидетелей и т. д. Зная, что входные билеты (а их пришлось ввести из-за невозможности разместить в зале суда всех желающих и из-за опасения беспорядков) усиленно разбираются врагами Трепова из сановно-бюрократической верхушки, а также учитывая, что эта публика, сочувственно относясь к подсудимой, окажет тем самым незаметное, но несомненное влияние на присяжных заседателей, особенно на мелких чиновников, Александров старательно выделил из среды присяжных наиболее подходящих, с его точки зрения. Дело в том, что защитник, в соответствии с законом, имел право отстранить, причем без объяснения причин, шесть присяжных заседателей из числа привлеченных на данную сессию. Александров тщательно продумал, как использовать в интересах защиты это право.

И вот наступило утро 31 марта 1878 года. Предшествующую ночь А. Ф. Кони, на долю которого выпала ведущая роль в "процессе века", провел почти без сна.

В состав суда помимо председательствующего А. Ф. Кони входили члены окружного суда В. А. Сербинович, который был старше Кони на двадцать лет, и О. Г. Ден.

Судебный зал переполнен до отказа. Все это по преимуществу великосветская публика. На местах за судейскими креслами - сам престарелый канцлер светлейший князь А. М. Горчаков, государственный контролер граф Д. М. Сольский, товарищ генерал-фельдцейхмейстера (т. е. начальника артиллерии) граф А. А. Баранов, восьмидесятитрехлетний граф А. Г. Строганов, член Совета Министерства внутренних дел А. И. Деспот-Зенович (из жандармских генералов), председатель департамента экономии Государственного совета А. А. Аба-за, бывший петербургский генерал-губернатор светлейший князь А. А. Суворов, несколько членов Государственного совета, петербургский губернатор И. В. Лутковский и много лиц судебного ведомства. В первом ряду - военный министр граф Д. А. Милютин, другие генералы и офицеры. На местах, отведенных для представителей печати, - Федор Михайлович Достоевский и Борис Николаевич Чичерин - известный историк русского права и философ, профессор Московского университета, крупный деятель либерального движения.

Возле здания суда - на Литейном и на Шпалерной - огромные толпы людей, не попавших в зал, масса учащейся молодежи. У входа в суд и у ворот примыкающего к нему дома предварительного заключения - большие наряды полиции и жандармерии. Заседание открылось ровно в одиннадцать часов. В ходе вступительной процедуры было образовано "присутствие" из двенадцати присяжных заседателей. Всего присяжных явилось двадцать девять, из них двадцать четыре очередных и пять запасных.

Александров отвел не шесть, а даже одиннадцать присяжных, поскольку обвинитель, имевший также право на отвод шести заседателей, не воспользовался им. Потом, после суда, правительственные круги будут особенно возмущаться именно этим. Из оставшихся после отвода восемнадцати присяжных и было сформировано "присутствие". В него вошли четыре надворных советника, титулярный советник, коллежский секретарь, коллежский регистратор, свободный художник, помощник смотрителя духовного училища, один студент, один дворянин и один купец второй гильдии. Как видим, большинство присяжных заседателей составляли средние и мелкие чиновники - люди, более подверженные либеральным веяниям, чем купцы. Не случайно обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, вдохновитель реакции 70- 80-х годов, подметил эту существенную деталь: прокурор "мог бы отвести всех тех чиновников, которых оставил защитник, и мог бы оставить всех тех купцов, которых защитник отвел".

После того как присяжные заседатели были приведены к присяге, председательствующий - А. Ф. Кони - обратился к ним со вступительным словом.

– Вы должны помнить, - сказал он, - что вы выскажете не мнение, а приговор, и с этой точки зрения вы должны припомнить, что, может быть, по настоящему делу, которое произвело большое впечатление в обществе, вам приходилось слышать разные разговоры и мнения, которые объясняли дело то в ту, то в другую сторону. Я бы советовал вам забыть их. Вы должны помнить только то, что увидите и услышите на суде, и помнить, что то, что вы слышали вне стен суда, были мнения, а то, что вы скажете, будет приговор. То, что вы слышали вне стен суда, не налагает на вас нравственной ответственности, а ваш приговор налагает на вас огромную ответственность перед обществом и перед подсуди-мою, судьба которой в ваших руках. Вы обязуетесь судить по убеждению совести, не по впечатлению, а по долгому, обдуманному соображению всех обстоятельств дела. Вы не долж-ны поддаваться мимолетным впечатлениям, вы должны смотреть во всех обстоятельствах дела на их сущность. И еще Кони предупредил: - На вас может подействовать обстановка настоящего дела: это большое количество слушателей и некоторая торжественность заседания, несвойственная обыкновенным заседаниям. На это вы не должны обращать внимания. Для вас как членов суда, кроме суда, подсудимой, сторон и свидетелей, ничего не должно существовать. Вы должны произнести приговор, отрешась от всех впечатлений побочных.

Напомнил председатель присяжным заседателям также об их обязанностях и правах. Затем секретарь прочел обвинительный акт, и опросом свидетелей началось судебное следствие.

Не произнося, а прочитав "написанную заранее плохонькую" речь, "обвинитель действительно осрамился", - записал в своем дневнике государственный секретарь Е. А. Перетц. "Прокурор произнес бесцветную речь", - свидетельствует народоволец Н. К. Бух, связанный с делом Засулич. Таково же было мнение и Кони, и многих других очевидцев.

– Каждый волен любить или ненавидеть кого угодно ему, но никто не может нарушить чужих прав, - изрек Кессель, видимо, полагая, что сия бесспорная истина произведет огромное впечатление на всех, и прежде всего на присяжных заседателей.
– Всякий человек, имеющий здравый рассудок, должен понимать, что нельзя выражать свои чувства в таких действиях, в каких выразила их Засулич. Всякий человек, обладающий разумом и сердцем, посредством которых он может выработать в себе основные, для всех одинаковые и всем понятные принципы нравственности, должен понимать, что такого рода действия ведут не ко благу общества, а к тому, что на место разумных чувств и той мудрости сердца, к которым все мы обязаны стремиться, права гражданства получают грубые инстинкты, ведущие к общественной дезорганизации.

Слушая эту выспреннюю тираду, многие, надо думать, ухмылялись про себя: сколько в ней лицемерия и фальши.

Почему эти правильные слова должны быть применены только к Засулич? А почему не к бурбону Трепову?

Если, как говорит обвинитель, никто не может нарушить чужих прав, почему же Трепов без колебаний, в самой унизительной форме позволяет себе нарушать эти права? А если он не понимает, что выражать свои чувства в таких действиях недопустимо, то есть ли у градоначальника здравый рассудок, о коем опять-таки упомянут господин обвинитель?

Ежели человек лишен здравого рассудка и сердца, как может он занимать столь высокое положение и столь ответственную должность? И почему "основные, для всех одинаковые и всем понятные принципы нравственности" должны тем не менее распространяться на других, но не на его превосходительство господина Трепова?

Почему грубые инстинкты, получившие в жизни права гражданства, в случае, если их проявляет господин градоначальник, не ведут к общественной дезорганизации, а те же инстинкты, проявившиеся у других, да к тому же в ответ на его собственные, ведут? Где же в таком случае причина, а где следствие? Что тут первично, а что вторично?

Не надо было обладать недюжинным умом и специальной подготовкой, чтобы задать себе такие вопросы. Собственно, в духе этих вопросов и построил свою блестящую защитительную речь П. А. Александров, который сразу же заявил:

– Не в фактах настоящего дела, не в сложности их лежит его трудность. Дело это просто по своим обстоятельствам, до того просто, что если ограничиться одним только событием 24 января, тогда почти и рассуждать не придется. Кто станет отрицать, что самоуправное убийство есть преступление? Кто будет отрицать то, что утверждает подсудимая, что тяжело поднимать руку для. самоуправной расправы? Все это истины, против которых нельзя спорить, но дело в том, что событие 24 января не может быть рассматриваемо отдельно от другого случая: оно так связуется, так переплетается с фактом, совершившимся в доме предварительного заключения 13 июля, что если непонятным будет смысл покушения, произведенного Засулич на жизнь генерал-адъютанта Трепова, то его можно уяснить, только сопоставляя это покушение с теми мотивами, начало которым положено было происшествием в доме предварительного заключения. В моем суждении о событии 13 июля не будет обсуждения действий должностного лица, а только разъяснение того, как отразилось это действие на уме и убеждениях Веры Засулич. Я рассмотрю ее жизнь, что тоже весьма поучительно, и не только для интересов настоящего дела...

Надо было иметь немалое мужество, чтобы публично, да еще в присутствии высших сановников империи, проповедовать такие, к примеру, "крамольные" мысли, напрямую связанные с выступлением декабристов.

– Характерные особенности нравственной стороны государственных преступлений не могут не обращать на себя внимания, - говорил Александров. Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести. Государственное преступление нередко - только разновременно высказанное учение преждевременно провозглашенного преобразования, проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего еще не наступило время. Все это, несмотря на тяжкую кару закона, постигающую государственного преступника, не позволяет видеть в нем презренного, отвергнутого члена общества, не позволяет заглушить симпатий ко всему тому высокому, честному, дорогому, разумному, что остается в нем вне сферы его преступного деяния.

Или такие:

– Есть сфера, которая не поддается праву, куда бессилен проникнуть нивелирующий закон, где всякая законная уравнительность была бы величайшей несправедливостью. Я разумею сферу умственного и нравственного развития, сферу убеждений, чувствований, вкусов, сферу всего того, что составляет умственное и нравственное достояние человека. Высокоразвитый, полный честных нравственных принципов государственный преступник и безнравственный, презренный разбойник или вор могут одинаково, стена об стену, тянуть долгие годы заключения, могут одинаково нести тяжкий труд рудниковых работ, но никакой закон, никакое положение, созданное для них наказанием, не в состоянии уравнять их во всем том, что составляет умственную и нравственную сферу человека. Что потому для одного составляет ничтожное лишение, легкое взыскание, то для другого может составлять тяжелую нравственную пытку, невыносимое, бесчеловечное истязание. И если закон не может предусмотреть все нравственные, индивидуальные различия преступника, которые обусловливаются их прошедшим, то является на помощь общая, присущая человеку, нравственная справедливость, которая должна подсказать, что применимо к одному и что было бы высшею несправедливостью в применении к другому.