Чтение онлайн

Несколько месяцев спустя та же Коленкина, при аресте ее по делу организации "Земля и воля", оказала решительное вооруженное сопротивление и была приговорена затем к десяти годам каторги.

Кстати, о том, что арестованная Засулич действовала в тот день не одна, жандармы знали, однако никаких попыток арестовать Коленкину не предпринимали. Почему? История не дала ясного ответа на этот вопрос, но, вполне возможно, дело было и в том, о чем речь пойдет ниже.

"В тупой голове Палена, - пишет Кони, - образовалась idee fixe (навязчивая идея - франц.) - вести это дело (т. е. дело Веры Засулич.
– В. С.) судом присяжных для какого-то будто бы возвеличения и ограждения этого суда от нападок. Всякий намек на политический характер из дела Засулич устранялся avec un parti pris (с предвзятым намерением - франц.), и с настойчивостью, просто странною со стороны министерства, которое еще недавно раздувало политические дела по ничтожнейшим поводам. Я думаю, что Пален первоначально был искренне убежден в том, что тут нет политической окраски, и в этом смысле говорил с государем, но что потом, связанный этим разговором... он уже затруднялся дать делу другое направление... Во всяком случае из следствия было тщательно вытравлено все, имевшее какой-либо политический оттенок, и даже к отысканию несомненной сообщницы Засулич... не было принято; никаких серьезных мер..."

Выстрел Веры Засулич произвел большое впечатление в русском обществе. По свидетельству Кони и других современников, никто не высказывал ни малейшего сочувствия Трепову: его взяточничество, насилия над городским самоуправлением вызывали всеобщее негодование и осуждение.

Что касается отношения общества к Засулич, то тут мнения разделились. Но вот что характерно: одни рукоплескали, другие сочувствовали, третьи не одобряли, однако никто, отмечает Кони, не видел в Засулич "мерзавку", как именовали ее в салоне графа Палена, и, рассуждая разно о ее преступлении, тем не менее никто не швырял в нее грязью.

Следствие о покушении на Трепова было окончено в последних числах февраля. На 31 марта назначили его слушание в окружном суде при открытых дверях.

Незадолго перед тем граф Пален пригласил к себе Кони.

– Можете ли вы, Анатолий Федорович, - спросил он, - ручаться за обвинительный приговор Засулич?

– Нет, не могу!

– Как так?!-точно ужаленный, воскликнул Пален.
– Вы не можете ручаться? Вы не уверены?

– Если бы я был сам судьею по существу, то и тогда, не выслушав следствия, не зная всех обстоятельств дела, я не решился бы вперед высказать свое мнение, которое притом в коллегии не одно решает вопрос. Здесь же судят присяжные, приговор которых основывается на многих неуловимых заранее соображениях. Как же я могу ручаться за их приговор?

– Не можете?! Так я доложу государю, что председатель не может ручаться за обвинительный приговор, я должен доложить это государю!
– В голосе министра зазвучала угроза.

– Я даже просил бы вас об этом, граф, так как мне самому крайне нежелательно, чтобы государь возлагал на меня надежды и обязательства, к осуществлению которых у меня, как у судьи, нет никаких средств. Я считаю возможным обвинительный приговор, но надо быть готовым и к оправданию, и вы меня весьма обяжете, если скажете государю об этом, как я и сам бы ему сказал, если бы он стал меня спрашивать по делу Засулич. Единственное, за что я могу ручаться, это за соблюдение по делу полного беспристрастия и всех гарантий правильного правосудия.

– Правосудие! Беспристрастие! Но ведь по этому проклятому делу правительство вправе ждать от суда и от вас особых услуг.

– Граф! Позвольте напомнить вам слова известного французского юриста, обращенные к королю: "Ваше величество, суд выносит приговоры, а не оказывает услуг".

Потом министр еще раз пытался оказать давление, и весьма сильное, на председателя суда, но вновь получил достойную отповедь от Кони, для которого не существовало в правосудии ничего выше беспристрастия, законности и чести, исключающих саму возможность "услуги" правительству или кому другому, какими бы соображениями они при этом ни руководствовались.

Граф Пален, отчаявшись сломить упорного председателя суда, предложил ему такой вариант, своего рода компромисс: пусть-де Кони в судебном процессе по делу Засулич допустит преднамеренное нарушение закона и таким образом искусственно создаст кассационный повод в случае оправдательного вердикта присяжных. Кони решительно отверг это нечистоплотное предложение.

– Я председательствую всего третий раз в жизни, - сказал он, - ошибки возможны и, вероятно, будут, но делать их сознательно я не стану, считая это совершенно несогласным с достоинством судьи!

.

Обвинителем на процессе Веры Засулич был назначен. товарищ прокурора окружного суда В. И. Жуковский, человек образованный и умный, очень сильный обвинитель, которому была присуща исключительная последовательность и логичность мышления. "Но ему не понравилось бить стоячую в оправдание тех, кто бил лежачего, и, ссылаясь на то, что преступление Засулич имеет политический характер и что, обвиняя ее, он, Жуковский, поставит в трудное положение своего брата, эмигранта, живущего в Женеве, он наотрез отказался от предложенной ему чести".

Н. И. Жуковский - брат В. И. Жуковского, входил в группу молодых русских революционеров-эмигрантов, которая сложилась вокруг подпольной типографии, существовавшей в Женеве с 1866 года (она была организована М. К. Элпидиным). В эту группу входили также А. А. Серно-Соловьевич, Лев Мечников, брат И. И. Мечникова, С. Я. Жеманов и другие

Тогда прокурор судебной палаты Лопухин обратился к С.А. Андреевскому другому товарищу прокурора окружного суда, авторитетному судебному деятелю, который был также хорошо известен в литературных кругах как талантливый поэт и. критик. Андреевский первым долгом поинтересовался, может ли он в своей речи признать действия Трепова неправильными. "Нет!" - сказали ему. "В таком случае я вынужден отказаться от обвинения Засулич, так как не могу громить ее и умалчивать о действиях Трепова. Слово осуждения, сказанное противозаконному действию Трепова с прокурорской трибуны, облегчит задачу обвинения Засулич и придаст ему то свойство беспристрастия, которое составляет его настоящую силу". Андреевского пробовали уговаривать - напрасно. От него потребовали официальных объяснений - на каком основании он отказался от обвинения. Андреевский подал в отставку. Расставшись со службой, он не отошел от деятельности на поприще правосудия, став адвокатом, причем выдающимся.

В конечном итоге вынужден был принять поручение обвинять Засулич товарищ прокурора К. И. Кессель, человек с болезненным самолюбием, но небольшого ума и весьма посредственных способностей. К тому же его обуял страх перед тем, как отнесутся в обществе и в кругу коллег к тому, что после отказа двух из них от обвинения он все-таки принял его на себя.

Зато защитником Засулич, с ее согласия, охотно стал присяжный поверенный Петр Акимович Александров, который незадолго перед тем с особым успехом выступал на процессе 193-х, проявив ораторскую силу и исключительное мужество.

Надо сказать, что, по свидетельству одного из народовольцев, "все адвокатские светила того времени стремились взять на себя защиту Веры Засулич. Предстоял громкий процесс, выступление в этом процессе в роли защитника сулило адвокату славу и большую материальную выгоду, так как делало его популярным". Не последнюю роль, однако, играло и то обстоятельство, о котором говорилось выше, а именно - ненависть к пострадавшему сатрапу-градоначальнику и желание защитить того, кто, не щадя собственной молодой жизни, поднял руку на самодура, не видя иного выхода.

П. А. Александров был не только талантливым адвокатом, но и великолепным психологом, прекрасным тактиком, умевшим делать точный расчет сил для маневра, ибо фронтальная контратака не всегда сулила полный успех даже такому искушенному защитнику, как он. Он же хотел действовать наверняка, чтобы избежать случайностей. Ведь конечный итог состязания между обвинением и защитой, кульминация их поединка выражались в решении присяжных, в том вердикте, который они вынесут. Каков будет состав присяжных, тоже играло не последнюю роль, ибо каждый из присяжных заседателей, как и все смертные, имел не только разум, но и сердце.