Чтение онлайн

— Что добавить? Может, нотку юмора? Или хотя бы не прятаться за кадром, показать себя. Ты знаком с ней? Кто она? Почему ее лицо не мелькает в профиле?

Смеюсь:

— С каких это пор тебя интересуют девушки?

— Меня интересуют не все девушки, а только те, которые интересуют тебя.

— С чего ты взяла, что Лина мне интересна?

Катя игриво заглядывает мне в глаза и извлекает наушники из айфона:

— Так значит, ее зовут Лина…

Вот уже второй день мама не оставляет попыток докопаться до истины. «До истины» — значит, до меня. Ее не устраивает мой короткий ответ, ее не устраивает ранее озвученная легенда, она не понимает, как склочный клиент мог без пререканий принять фиалку и навсегда убраться восвояси. Хотя, конечно, «навсегда» — слишком опрометчиво сказано. Мама желает услышать все до мельчайших подробностей, но я не могу даже в общих чертах пересказать ей то, что наговорила МистеруТараканьиУсишки. Я молюсь, чтобы «навсегда» материализовалось и не обрело временных рамок. Я молюсь, чтобы сенполия «Голубой туман» цвела вечно. Я молюсь, чтобы Алексей, с которым мама планирует связаться этим же вечером, не взболтнул чего лишнего. Ни сегодня, ни завтра, никогда! Впрочем, о «никогда» я могу не беспокоиться: на днях мы пересечемся в последний раз, и наши пути снова станут параллельными прямыми.

Я делаю несколько шагов назад, чтобы еще раз взглянуть на завершенную зеленую композицию в витрине, и невольно вздыхаю.

Сейчас я одна внутри магазина. Мама на время оставила меня в покое — ей наконец-то удалось договориться с разнорабочими насчет демонтажа вывески за умеренную плату. Они уже съездили на старое место, и теперь мама руководит ими здесь, но снаружи, поэтому я могу не притворяться, что все замечательно, и вволю повздыхать.

Я не понимаю, чем вызвано мое подавленное настроение: гневные комментарии благополучно удалены самим автором, фото его персоны с «эксклюзивным» цветком набрало несколько сотен лайков и возглавило топ лучших постов нашего профиля, даже число подписчиков незначительно, но прибавилось. Похоже, моя внутренняя дисгармония никак не связана с недавним конфликтом. А что тогда?

Я присаживаюсь на нижнюю ступеньку стремянки, которая с момента переезда все так и стоит у стены, за дальним стеллажом, загружаю Инстаграм и открываю актуальные сторис. Не знаю, зачем я это делаю, но бесчисленное количество раз просматриваю одно и то же видео, стремясь заучить его наизусть. Просматриваю и вру. Вру сама себе! Я знаю, почему снова и снова возвращаюсь к нему: я пытаюсь представить, с какими мыслями и ощущениями смотрел эту запись Алексей, и хочу оценить видео его глазами. А еще… вопреки довольно сильному и навязчивому желанию, боюсь переходить в его профиль. Мне страшно увидеть там нечто такое, что могло бы подкосить меня окончательно. Хотя какое мне дело до его личной жизни?

Стук, который доносится снаружи, вырывает меня из потока тягостных мыслей. Я встаю, прячу телефон в карман и подхожу к витринным окнам, но не слишком близко, чтобы не привлекать к себе внимание. Судя по всему, вывеска уже держится над входом самостоятельно, ведь наверху остался только один рабочий, а двое других о чем-то разговаривают с мамой. Надеюсь, они не убеждают ее в необходимости доплатить что-либо сверху за выполненное ими дельце, а мама с холодным сердцем и трезвым умом не поддастся на их манипуляции. А еще я надеюсь, что новое место расположения цветочной лавочки хотя бы чуточку поспособствует увеличению объема продаж.

В который раз я беру в руки парня-опунцию, кручу-верчу его, с умилением разглядывая проклюнувшиеся крошечные «ушки», и мыслями возвращаюсь к Алексею. Передо мной живо встает его образ, образ самонадеянного красавчика, прожигателя жизни, упивающегося своим совершенством и превосходством, богатенького сердцееда, которому доступно и позволительно все и которому прощается все, стоит только пустить в ход трофейное оружие — улыбку. Я тот час же вспоминаю его смешливые губы, как он покусывает их слегка, демонстрируя идеально ровные белые зубы, как один уголок его рта устремляется вверх, как он мотает головой и как он смотрит на меня при этом. Его взгляд дразнящий, но вместе с тем полный внимания и участия, и даже если он смеется надо мной, то делает это потрясающе.

Я ставлю кашпо с кактусом на место, в своем воображении окрестив его Алексеем, и вздрагиваю, потому что внезапно дверные колокольчики издают знакомый перезвон.

— Ну вот, — мама торопливо проходит к стойке, чтобы взять приготовленные заранее деньги, строго ту сумму, о которой она изначально договаривалась, и поясняет: — Теперь уж точно можно поздравить друг друга с новосельем.

Я вижу, как мама светится изнутри, она довольна результатом, и мне уже не терпится выскочить наружу, чтобы оценить «обновленный» магазин со стороны. Вся былая меланхолия куда-то улетучивается. Хотя, кажется, она улетучилась мгновением раньше.

— Поздравляю! — радостно сжимаю кулаки я и слегка пританцовываю на месте.

В ответ на мой восторженный порыв мама лишь сдержанно кивает, а на обратном пути, уже взявшись за ручку входной двери, оборачивается:

— Доченька, и я тебя поздравляю!

Она произносит это так, будто бы я внесла свою непосильную лепту в переезд. Но я не чувствую себя весомо причастной!

Я выхожу за ней следом в стремлении переубедить, ответить, что я всегда готова ей помогать и буду делать это отнюдь не ради благодарностей, но очутившись на улице, не могу произнести и слова — пячусь, чтобы поравняться с мамой, а когда оказываюсь рядом, прижимаюсь к ней плечом.

Какое-то время мы молча стоим перед входом, задрав головы вверх и любуясь нашим магазинчиком, как ни один клиент не станет любоваться даже самой лучшей витриной мира, не говоря уже о том, что эта цветочная лавочка триллионная в городе. И пускай она слишком тесная, крохотная и, допускаю, вполне себе неприглядная среди длинной галереи фасадов элитных бутиков, но она хорошенькая, уютная. Наша. Наша и только наша!

— Мам, я должна тебе кое-что сказать, — я опускаю глаза. Меня захлестывает чувство вины. Я знаю, что сейчас неподходящее время вспоминать о МистереТараканьиУсишки, но я не в силах сдерживать в себе этот груз, который тянет меня на дно. — Прежде чем прийти к нам…

Но мама обнимает меня за талию так крепко, что я громко ойкаю, улыбается и прижимает меня к груди:

— Не важно. Остался доволен, и ладно! Не хочу, чтобы ты злилась, полагая, будто бы я тебе не доверяю.

Я отстраняюсь:

— Ты с ума сошла! — смеюсь и хмурюсь одновременно. — С чего ты решила, что я могу так подумать?

Мама не отвечает, лишь заводит мне за ухо волосы. Ее руки такие нежные, теплые, что хочется свернуться клубочком, подставиться и замурлыкать, как кошка.

— Пойдем, у нас еще много дел, — говорит она, и я вспоминаю, что мы на улице, стоим на тротуаре возле магазина, и у нас, действительно, куча дел.

— Да, — соглашаюсь я, и мы возвращаемся.

Погрязнув в документах и отключившись от внешнего мира, мама второй час разбирается с бухгалтерией. Узкий письменный стол для работы с бумагами мы придвинули вплотную к стойке, и когда мама сидит за ним, я могу видеть только ее макушку, но такой расклад меня вполне устраивает.