Чтение онлайн

Укусила себя за язык — поздно. Круглыми глазами смотрели на меня ребята. У Марка лицо его румяное побледнело, Гай, тот вообще растерялся. Тит Лукреций губы узкие сжал, задумался.

— Страшно просыпаться... В том-то и дело, моя Папия. Нам всем страшно — страшно неизвестности. Когда мы узнаем правду, какой бы она ни была, мы освободимся. Чем больше в человеке свободы, тем меньше — зверя.

— Хватит вам! — не выдержал Гай Фламиний, тоже вставая и ко мне подходя. — Папия, не волнуйся, пожалуйста. А ты, Тит, и в самом деле!.. Давайте о другом. Раз уж Гаруспика помянули... Марк, что-нибудь новое узнать удалось?

Я лишь вздохнула. Гаруспик? Вот уж, называется, сменили тему.

— Ничего толком. — Цицерон потер щеку, поморщился. — Ну... Вы, наверно, знаете, первое убийство произошло два месяца назад в Субуре. Местной «волчице» вспороли живот способом, немного похожим на тот, каким гаруспики режут свои жертвы перед гаданием. Отсюда и имя такое. С тех пор убито девятеро. Вначале Гаруспик преследовал только женщин, но три недели назад был убит мужчина тем же способом. Последнее убийство произошло в квартале Велабр, возле рынка. Жертвой стал центурион, крепкий, сильный мужчина, поэтому считают, что Гаруспик и сам очень силен. Он правша, очень ловкий и хитрый, скорее всего, неплохо видит ночью. Есть предположение, что он — мясник или живодер, возможно даже бывший легионер. Не жрец-гаруспик — точно, настоящи гаруспики иначе жертвы вскрывают. И наверняка — cyмасшедший. А нового... Есть надежда, что в ближайшие дни его поймают. Квестор говорит, нашли зацепку.

Переглянулись мы, пожал мой Гай плечами, и Тит Лукреций тоже плечами дернул. Зацепка — хорошо, только ее к кресту не прибьешь. А вот встретить такую зацепку ночью где-нибудь возле Велабра очень даже возможно.

...Поэтому мне лучше туда пока не ходить, особенно в знакомую таберну. То есть не пока — вообще.

— Разговорчики у нас сегодня! — грустно улыбнулся Гай. — Ночью спать не захочется.

— А о чем беседовать? — дернул бледными губами Кар. — Не о Спартаке же! Тогда точно — не заснем.

О Спартаке этим летом в Риме старались не говорить — как о веревке в доме удавленника. Страшно!

— Ты умеешь убеждать, Учитель.

— Я тебя ни в чем не убеждал, Папия, ты убедилась сама. Людям не за что любить Меня, но никогда именем Моим не творилось подобного. Я не нуждаюсь в таких жертвах.

— Что мы видели? Это, кажется, назвалось Акт Веры.

— Да, Акт Веры — Аутодафе. Сейчас, в твое время, эту страну называют Иберией или Испанией, потом она станет Кастилией. Там в Моего брата будут верить особенно искренне. Искренне — и горячо. С огоньком!

— Но разве Твой брат хотел таких жертв? Это жрецы, они его не так поняли! Разве можно требовать, чтобы во имя твое людей сжигали живьем десятками, сотнями? Не верю!

— Угу. Мой брат добр и милосерден, а его злые жрецы во главе с очень злым жрецом Торквемадой слегка ошиблись. А ты думай, что и кому говоришь, чему учишь! и кого учишь — людей! Обезьян, которые не всегда отличают правую руку от левой! Ты слыхала, Меня обвинили в том, что я поднял Своих братьев против Отца? Какое, интересно, дело Торквемаде до этого? Разве хоть одна обезьяна пострадала? А во имя Моего милосердного брата убиты сотни тысяч невинных. Ты еще Крестовые походы не видела!

— Давно Ты так не горячился, Учитель! То, что Ты показал мне, — страшно, страшнее, чем Рим. Люди — действительно звери и действительно не отличают правую руку от левой. Почему они считают Тебя страшным чудовищем, живущим в бездне? Почему Ты — Тьма? Почему Ты — владыка Преисподней? Они что, Тебя с Невидимым Отцом спутали? Случайно или нарочно?

— Сообразила? Умная обезьянка!

— Мертвая обезьянка, Учитель.

— Ошибаешься. Ты не успела ударить себя в сердце, просто потеряла сознание. Через три дня очнешься, еще через неделю сможешь думать и разговаривать. Не радуйся, впереди еще одна Смерть, помнишь?

— Я не радуюсь. Учитель, отпусти меня, пожалуйста!

— Нет. Я не позволю сбежать Моей обезьянке.

Гай читает стихи. Не свои, понятно, какого-то Ивика. собой, грека, само собой, знаменитого. Хорошо читает! Иные голос рвут, ноздри раздувают для пущей выразительности. Фламиний, напротив, сдержан, негромок, размерен. Словно и вправду толмач, чужую речь пересказывающий.

Слушаем — но по-разному. Марк Туллий от удовольствия чуть не зажмурился. Млеет, улыбается. Кар тоже улыбается, только не по себе от его улыбки становится. Белые губы на белом лице. И глаза... Не белые, конечно, но бесцветные какие-то. Недобрые. А я...

А я... Виновата я перед тобой, мой Гай, мой Фламиний Не Тот! Нельзя было вновь нам встречаться, тебя, беднягу, тревожить. Не меня ты любишь, а лишь призрак, самим тобой выдуманный, и знаю я, что врозь нам лучше... Но ведь нашла, снова видимся, снова парень ночами не спит, мучается. Знаю, все знаю! Только нужен ты мне, Гай, для дела моего нужен! Не пожалею я себя — и тебя тоже не пожалею.

Я — твой северный ветер фракийский. Прости меня, Гай!

Вот так! Эх, недаром Фламиний именно эти строки перевести решил!

«Боюсь, чтоб чести у людей не купить ценой нечестья пред богами». Это тоже Ивик, мой Гай, только прозой. Не умею я писать стихи, увы! И не того я боюсь. Боюсь, чтоб чести у богов не купить...

— Здорово! Откуда ты берешь слова, Гай? Никогда не думал, что услышу Ивика на нашей корявой — до тебя, мой Гай, корявой! — латыни! При свидетелях говорю — как только ты начнешь писать свое, собственное, наша поэзия станет выше на целую голову — и шире на два крыла!

Ух, завернул Марк Туллий. Гай даже покраснел, бедняга, А что Кар скажет? Ведь тоже улыбался?

— Ты хороший поэт, Гай. Может, самый лучший из всех нас, но извини, это все чепуха! Лозы виноградные распускаются, понимаешь, душа колышется, Эрос, Киприда, амурчики-бутончики... Бред умственно расслабленных греков, красота ради красоты, досуг мужеложцев! Поэт — это голос Свыше. Он излагает стихами то, что невозможно сказать прозой. Пророк! А ты... Понимаю, это перевод, но греки... Вавилонян переводил бы, что ли, или индусов. Говорят, у них есть потрясающая поэма про великую битву на поле Куру, изменившую судьбу мира. «Сад дев необорванный»... И не стыдно?