Английские бунтари
Шрифт:
Сам Тайлер во главе многочисленного отряда направился на штурм Кентербери — окруженного стенами города, где находилась гробница св. Фомы Бекета*.
* Бекет, Фома (1118—1170) — архиепископ Кентерберийский (с 1162 г .), всячески помогавший укреплению власти короля Англии Генриха II и в то же время ревностно отстаивавший принцип главенства церкви над светской властью. В результате отношения Бекета с королем обострились, архиепископ даже был вынужден бежать на континент, но затем вернулся. Был при неясных обстоятельствах убит королевскими слугами, но Генрих II категорически отрицал какую-либо причастность к этому убийству. Католическая церковь провозгласила Фому Бекета святым великомучеником.
Однако сражения не состоялось, поскольку горожане распахнули ворота города и радостно, с дарами и приветствиями встретили отряд. Войдя в кафедральный собор, когда полуденная месса уже подходила к концу, повстанцы преклонили колена, перекрестились, и Тайлер поднялся на кафедру. Он обратился к перепуганным монахам с просьбой избрать нового архиепископа, поскольку Саймон Сэдбери, являвшийся также канцлером Англии, именем народа был приговорен к смерти.
Дворец архиепископа был перерыт сверху донизу, все счета, расписки и долговые обязательства были вынесены во двор и сожжены. Мэр и члены магистрата во всем блеске парадных одежд и регалий принесли присягу верности королю Ричарду и палате общин, поклявшись верой и правдой поддерживать и защищать новый порядок.
Сразу же после этого повстанцами были преданы смертной казни три человека, обвиненные в измене и преследовании простого люда.
Затем Тайлер в сопровождении присоединившихся к нему 500 вооруженных горожан покинул Кентербери и отправился на воссоединение с основными силами. Повстанцы вступили на дорогу к Лондону, королю, свободе.
4. Джон Болл и встреча в Блэкхите
12 июня около 60 тыс. кентских повстанцев — более чем все население Лондона — прибыли в Блэкхит, пустынную возвышенность, расположенную приблизительно в четырех милях от южного конца Лондонского моста; отряды повстанцев из Эссекса расположились по другую сторону Темзы у Майл-Энда, всего в миле к востоку от городской стены.
Ночью повстанцы хорошо потрудились, и теперь с высоты Блэкхита в зареве пожаров Лондон был виден как на ладони: на юге горели две тюрьмы, Кингз-Бенг и Маршалси, из которых предварительно выпустили всех заключенных; в Темзе тускло отражались языки пламени, пожиравшего бордели Бэнксайда, некогда приносившие немалый доход епископу Винчестерскому — землевладельцу, на чьей территории они располагались; на западе яростно полыхал принадлежащий Сэдбери дворец Ламбет, а на севере, в Хайбери, горел приорат казначея Хейла.
Взоры лондонцев тоже были прикованы к зареву пожаров, но горожане, раздираемые классовыми противоречиями внутри цеховых гильдий, некогда объединенные в свободные общества ремесленников и торговцев, а теперь попавшие в зависимость от нового класса богатых купцов и хозяйчиков, не услышали призыва объединиться в отряды народной милиции и стать на защиту стен родного города. Правители побоялись вооружать простой люд (хотя еще относительно недавно правом на ношение оружия обладал каждый свободный человек), поэтому большой колокол собора Сент-Мартин-легран так и не забил тревогу.
Поскольку мэр города Уильям Уолворт, будучи членом гильдии рыботорговцев “Фишмонгерс компани” и представителем нового класса торговой плутократии, ныне преобладавшего в правительстве Лондона, вложил в притоны Бэнксайда солидный капитал, пожары, а значит, и существенные убытки, не могли не вызвать его яростного гнева. Приказав закрыть все ворота города и поднять мосты, он ультимативно потребовал от повстанцев прекратить продвижение к Лондону, ибо “путь им туда никогда не будет открыт”. Однако один из его же посланцев, некий ольдермен* Джон Хорн, сумел поговорить с Тайлером с глазу на глаз и попросил его не обращать на ультиматум мэра особого внимания, так как основная масса лондонцев с нетерпением ждет прихода повстанцев и постарается сделать все для их беспрепятственного проникновения в город; он также добавил, что определенные шаги в этом направлении уже предпринимаются.
* Ольдермен — в Англии член магистрата или совета графства. В данной работе чаще употребляется в первом значении.
Следующий день, 13 июня, был праздником тела Христова* , и повстанцы отмечали его с подобающей торжественностью.
* Oдин из важнейших религиозных праздников католической церкви.
Над алтарем, покрытым белоснежной тканью, развевалось краснокрестное знамя покровителя Лондона св. Георгия; точно такое же было установлено перед алтарем, воздвигнутым на площади у собора. Легкий ветерок колыхал 60 треугольных вымпелов, а над городом все еще висели клубы дыма от пожарищ.
Все собравшиеся на площади преклонили колена, и Джон Болл отслужил торжественную мессу. Затем он прочитал уникальную в своем роде проповедь, суть которой навсегда вошла в историю английской общественной мысли. Причем тему эту он взял не из Святого Писания, а из народной присказки:
Адам пахал,
и Ева пряла нити паутин,
А кто же был над ними господин?
По-видимому, эта проповедь стала первым в Европе призывом к равенству всех людей. В достоверности имеющегося у нас текста, конечно, приходится сомневаться, поскольку восстанавливать его приходилось по самым разным источникам, к тому же вышедшим, как правило, из-под пера врагов Джона Болла. Вот как, например, о нем писал Уолсингхэм: “Он пытался доказать… что все люди по своей природе сотворены равными, что деление на слуг и господ произошло против воли Бога, но в результате несправедливого и жестокого угнетения одних людей другими”.
А приблизительно через два столетия историк Джон Стоув цитировал одно из высказываний Джона Болла следующим образом: “Если бы Богу были угодны вилланы, он бы с самого начала определил, кому быть рабом, а кому — господином. Таким образом, им (народу. — Прим. перев.) следует понять, что именно сейчас Бог дает им возможность покончить с несправедливой системой крепостничества и насладиться долгожданной свободой” *.
* Stowe John . Chronicles .
Затем, по словам того же Стоува, Джон Болл изложил основные задачи восстания — казнить архиепископа, советников короля и судейских, “подобно тому, как поле очищают от сорняков”, и на этой основе создать под эгидой короны общество равных, “где все будут обладать равной свободой, знатностью и властью”.
По свидетельству летописцев тех времен, их более всего ужаснуло требование Болла о предоставлении всем людям равенства политического, ибо тем самым он посягал на святая святых феодального общества, предлагал разрушить сложную классовую структуру с ее многоступенчатой социальной иерархией и установившимися отношениями. И, уж конечно, Болл не упустил возможности публично развить свою мысль о том, что жизнь народа не улучшится до тех пор, пока “все не станет общим”; возможно, он уже тогда имел в виду какую-то простую форму общего владения землей и ее плодами.
Проповедь прошла с огромным успехом. По словам Уолсингхэма, среди слушавшего ее простого люда неоднократно раздавались приветственные восклицания о том, что мантии архиепископа достоин только Джон Болл, и никто иной. А Стоув раздраженно писал, что Джон Болл “также проповедовал и многие другие безумные мысли”.
Современному читателю может показаться довольно странным, что, за исключением нескольких стычек местного значения и упорной обороны замка Рочестер, массовое вооруженное восстание, угрожавшее всему общественному устройству и продолжавшееся уже без малого две недели, практически не встретило организованного сопротивления. Но ведь не следует забывать, что события эти происходили задолго до создания регулярной армии и постоянных полицейских сил. К тому же активный народный протест считался тогда таким же невероятным и противоестественным, как, скажем, бунт лошадей или коров. Да и время восстания было выбрано весьма удачно: королевское войско морем плыло в Португалию, и спешно вернуть его не представлялось возможным, а Джон Гентский со своим отрядом находился в Шотландии — так что реально противостоять восставшему народу было просто некому. Запершись в Вестминстерском Дворце, 14-летний Ричард и члены Королевского совета со страхом смотрели на зарево пожаров, выслушивали доклады и… подальше от опасности уходили в самые дальние покои лондонского Тауэра.